Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Призвание России
.pdf
минуемо произойдёт разъединение, если не будет налицо власти
для решения догматических вопросов», — говорит римлянин. «Непременно наступит умственное рабство, если каждый будете считать себя обязанным пребывать с другими в согласии» — говорит
протестант. Но спрашивается: говорят ли они по стихиям неба
или по стихиям земли? Время от времени этот явный отпечаток
земного, наложенный на предметы Небесные, приводил в смущение души некоторых избранных, и они старались (чего, конечно,
нельзя им ставить в вину) скрыть от собственных своих глаз это
неизгладимое пятно своих исповеданий. Никто, может быть, не испытывал этого чувства так глубоко, хотя и невольно, как человек,
в лице которого нельзя не почтить одной из самых чистых знаменитостей нашего века; я говорю о красноречивом пасторе Вине
(Vinet). Изъясняя в одной из статей своих отличительные свойства
католичества (этим именем он называет романизм) и протестантства, он выводит эти два исповедания из двух стремлений человеческого духа. Первое, то есть католичество, по его словам, берет
своё начало в невольном, врождённом человеку желании получить
истину совершенно готовую, такую, которую достаточно бы было
признать, и в наслаждении, какое доставляет сердцу человека сознание его единения с другими людьми в чувстве и в мысли. Второе,
то есть протестантство, берёт своё начало в желании, также прирождённом человеку, добыть истину собственными силами своего
ума и в том вполне истинном убеждении, что верование признанное, или допущенное, не есть еще верование приобретённое. Здесь
является человек в чисто земном отправлении сил своего разума,
и если стать на эту точку зрения, то нельзя не признать справедливости изложенного анализа римских и протестантских стремлений. Однако тут же самому Вине приходит на ум, что истина,
по существу своему, непременно едина, и мысли его представля-
441
ется неизбежный вывод, что христианство не может не быть всемирным, то есть кафолическим. Он присовокупляет: «Оба указанные стремления одинаково истинны и одинаково неполны. Католик напрасно считает себя католиком: он только предвозвещает
в себе кафоличество, но ещё не приобрёл на него права. Протестант напрасно полагает, что протестантству предназначено оставаться протестантством, тогда как оно есть только путь к будущему кафоличеству». Очевидно, единство Церкви, свободное и осмысленное, вот к чему Вине устремляет свои желания и чаяния
и что представляется ему в отдалении грядущих веков. Бедная
душа, введённая в заблуждение ложной системой, в которой она
жила! Высокий и чистый ум, преждевременно истощённый противоречием между его чаяниями и его верования ми! Разлад положений, высказанных Вине, обличает его внутреннее страдание.
Одно будущее его угашает, прошедшее не дало ничего, настоящее
бесплодно. Кафоличество, то есть согласие людей в истине, придёт
когда-нибудь; но, стало быть, до сих пор его никогда не было? Стало быть, ученики Христовы, просвещённые дарами Духа, не составляли еще Церкви Кафолической? Если они не были Церковью,
то откуда же власть их слова и их писаний? А если они были Церковью, Церковью Кафолическою, и если кафоличество этой Церкви утратилось, то каким образом могло бы человечество обрести
вновь тот свет, который оно не уберегло, получив его из рук самого Бога? Если даже обретёт, то каким способом соблюдёт его? Наука ли даст гарантии более крепкие и надёжные, чем гарантии,
какие мог найти Дух Божий? Нет! Одно из двух: или кафоличество
невозможно в будущем, или оно не могло погибнуть в прошедшем;
но этого-то именно и не могут допустить ни Вине, ни кто либо
другой из протестантов. Все они охотнее поддадутся антилогичнейшему самообольщению, чем согласятся с строго логическим
442
заключением, которое отняло бы у них последнюю надежду когдалибо обрести истину. Все их понятия — понятия земные.
Тот же самый внутренний недуг является и у лучших между
латинянами, только в другом виде.
У них он обнаруживается постоянным борением между потребностью анализа и боязнью, как бы эта сила не разбила здания, которое с таким трудом они против неё защищают. Дело в том, что
и у них всё основано на земном расчёте. Нельзя, впрочем, не сказать,
что Вине в некоторой степени прав. Возвратите словам, им употреблённым, тот смысл, который он желает им придать, и окажется
полная истина. Кафоличество, или, яснее, вселенскость познанной
истины, и протестантство, или, точнее, искание истины, — таковы
действительно элементы, постоянно сопребывающие в Церкви.
Первый из них принадлежит всей Церкви, ее целости; второй —
ее членам. Мы называем Церковь Вселенскою, но самих себя не называем кафоликами: в этом слове заключается указание на такое
совершенство, на которое мы далеко не имеем притязания. Допустив св. апостола иудеев подвергнуться заслуженному порицанию
от апостола языков, Дух Божий дал нам уразуметь ту высокую истину, что ум самый возвышенный, душа самая озарённая Небесным
светом должны преклоняться перед кафоличеством Церкви, которая есть глагол Самого Бога.
Каждый из нас постоянно ищет того, чем Церковь постоянно
обладает. Неведущий, он ищет её выразуметь; грешный, он ищет
приобщиться к святости её внутренней жизни; всегда во всём несовершенный, он стремится к тому совершенству, которое обнаруживается во всех явлениях Церкви: в её Писаниях, которые суть
Писания Священные, в её догматическом предании, в её таинствах,
в её молитвах, в тех определениях, которые возглашает она каждый
раз, когда нужно в её среде опровергнуть ложь, разрушить сомне-
443
ние, провозгласить истину, чтобы поддержать колеблющееся шаги
сынов её. Каждый из нас от земли, одна Церковь от Неба.
Впрочем, человек находит в Церкви не чуждое что либо себе.
Он находит в ней самого себя, но себя не в бессилии своего духовного одиночества, а в силе своего духовного искреннего единения
со своими братьями, со своим Спасителем. Он находит в ней себя
в своём совершенстве, или, точнее, находит в ней то, что есть совершенного в нём самом, — Божественное вдохновение, постоянно
испаряющееся в грубой нечистоте каждого отдельно-личного существования. Это очищение совершается непобедимою силою взаимной любви христиан в Иисусе Христе, ибо эта любовь есть Дух
Божий. Но, каким же образом, скажут нам, могло бы единение
христиан дать каждому то, чего не имеет никто в отдельности?
Песчинка действительно не получает нового бытия от груды, в которую забросил её случай: таков человек в протестантстве. Кирпич,
уложенный в стене, нисколько не изменяется и не улучшается
от места, назначенного ему наугольником каменщика: таков человек
в романизме. Но всякая частица вещества, усвоенная живым телом,
делается неотъемлемою частью его организма и сама получает
от него новый смысл и новую жизнь: таков человек в Церкви, в теле
Христовом, органическое основание которого есть любовь. Очевидно, люди Запада не могут ни понять её, ни участвовать в ней, не отрекшись от раскола, который есть её отрицание: ибо латинянин
думает о таком единстве Церкви, при котором не остается следов
свободы христианина, а протестант держится такой свободы, при
которой совершенно исчезает единство Церкви. Мы же исповедуем
Церковь единую и свободную. Она пребывает единою, хотя у неё
нет официального представителя её единства, и свободною, хотя
свобода не обнаруживается разъединением её членов. Эта Церковь,
позволю себе выразиться словами апостола, есть соблазн для иудей-
444
ствующих латинян и юродство для эллинствующих протестантов;
для нас же она есть откровение бесконечной Божией премудрости
и милости на земле.
Итак, очевидно, есть существенная разница между идеей Церкви, признающей себя единством органическим, живое начало которого есть Божественная благодать взаимной любви, и между
идеей западных обществ, единство которых, совершенно условное,
у протестантов состоит только в арифметическом итоге известного
числа отдельных личностей, имеющих почти тождественные стремления и верования, а у римлян — только в стройности движений
подданных полудуховного государства. Такое различие в идее должно непременно отозваться на характере всех проявлений этих троякого рода единств, столь решительно противоположных по своим
началам. Живая вера останется (как я уже сказал в первой моей
брошюре) отличительною чертою проявлений Церкви; а рационализм, будь он догматический или утилитарный, наложит свое клеймо на все общественные действия двух других противоположных
исповеданий.
Изучение фактов подтверждает заключения, выводимые логикою из начал, здесь изложенных.
Пусть всмотрятся в молитву, то есть в самое чистое стремление
земли к Небу.
Войдите в протестантский храм. Не в совершенном ли одиночестве стоит в нём молящийся? Кроме музыки и условного обряда,
чувствует ли себя отдельное лицо связанным чем-нибудь ещё с собранием молящихся? Относится ли оно к собранию как к чему-то
такому, по отношению к чему его личная жизнь составляла бы только часть? Небольшая община, собравшаяся в храме, чувствует ли за
его стенами присутствие чего-либо более широкого, из чего бы она
почерпала свою духовную жизнь? Чувствует ли она действительное
445
своё общение с миром духов высших и чистейших? Обращается
ли она к этому невидимому миру с просьбами о помощи или,
по крайней мере, о единомыслии в его молитве? Нет, протестант
и протестантская община тщательно этого избегают. Не достаточно ли для них заступничества Спасителя? и к чему бы стали они, без
всякой для себя пользы, расходовать свои молитвы? В смысле утилитарном они, очевидно, правы. Смерть прекратила дни протестанта, и скорбная община бросает последнюю горсть земли на останки
дорогого ей человека; но никакой молитвы не слышно над свежею
могилою, никакая молитва не сопровождает прощания живых с похищенным у них братом. Ведь не человеку же изменить определение Божие о вечной судьбе того, чьё земное поприще кончено? Ему
ли покрыть своими молитвами грехи, которых не покрыла бы кровь
Спасителя? И опять, в смысле утилитарном, это справедливо. Однако и протестант испрашивает молитв у своих живых братий;
к чему же могут они служить ему, когда заступник его перед Богом — Христос? Протестант просит Бога о прощении греха своих
братий и о духовном их очищении; но как же может он думать, что
молитва, за которою он не признаёт ни права, ни силы влиять
на вечное блаженство человека, совершившего своё земное поприще, может, по праву и по присущей в ней силе, иметь действительное влияние на характер этого поприща, а чрез это самое и на будущую участь живого человека? Очевидно, то и другое в равной
степени несправедливо и невозможно; но протестантство не посмело открыто порвать все предания Церкви и остановилось на полудороге, на какой-то противной логике сделке, которая, впрочем,
никого не обманывает: ибо всякий чувствует, что протестант просит
молитвы у своих братий, не ощущая в ней искренней нужды, и молится за них без искренней надежды. Он одинок в мире и чувствует себя одиноким.
446
Войдите в римский храм. Молитва каждого сливается ли в одну
общую молитву? Голос хора есть ли выражение мысли всех? Нет;
и здесь человек остаётся одиноким перед молитвою: ибо от него
не требуется, чтоб он её понимал и мысленно на неё отзывался.
Всё богослужение остаётся для него чем-то внешним; он в нём
не участник. Он только присутствует при нём, но бездейственно.
Церковное правительство молится на своём, правительственном
языке; ради какой нужды позволять подданным примешивать свои
голоса и мысли к разговору правительства с высшею властью? То,
что происходит в римских храмах, имело бы вид пародии на молитву, если б не составляло принадлежности целой системы. Когда была порвана связь взаимной любви, когда отринута была вера в её
силу, человек, как я уже сказал прежде, фактически вышел из Церкви, хотя по законам чисто земной организации, он оставался как
бы заключённым в её ограде. Впрочем, романизм не мог или не решился, отделясь от Церкви, отринуть исконное её предание. Факт
общения мира видимого с миром невидимым, то есть с святыми,
занимал такое видное место в предании, что отрицать его было невозможно. Но он основан был на вере в начало любви, связующей
жизнь земную с жизнью Небесною, подобно тому, как ею же взаимно связуются люди в земной жизни; теперь, когда это начало
было отвергнуто, потребовалось новое объяснение для удержанного факта. Молитвенное общение проявлялось в двух видах: молитвы
о заступлении, обращённой к миру невидимому, и молитвы за мир
невидимый, обращённой к Богу. Романизм принял на себя положение власти посредствующей между раем и чистилищем, так сказать,
между двумя обществами, из которых одно стоит выше, а другое
ниже его; у одного он испрашивает услуг, а другому сам оказывает
услуги. В сущности, это значило: к двум признанным видам Церкви
(Церкви воинствующей и Церкви торжествующей) присовокупить
447
ещё третий вид — Церковь выжидающую; но я оставляю в стороне
этот факт, по себе ясный и знаменательный, так как важность его
ещё не так велика и должна уступить высшим соображениям, требующим исследования. Латинянин, как в тех молитвах, с которыми
он обращается к святым, так и в тех, которые приносит за умерших,
всё-таки остаётся, в глазах Церкви, одиноким. Простой гражданин
трёхъярусного общества, он всё-таки не член живого организма.
Он просит высокой протекции у тех, кто могущественнее его,
он оказывает свою маленькую протекцию тем, кто ничтожнее его;
но его бедная индивидуальность не расширяется в сфере высшей
жизни, к которой бы он относился как живая частица к целому.
Таким-то образом место веры в органическое единство Церкви заступила жалкая теория земной дипломатии, распространённая
на мир невидимый; эта теория, самовольная выдумка скрывающаяся от самого себя рационализма, столько же противна человеческой логике, сколько ненавистна чувству христианина. Какая, в самом деле, надобность в заступничестве святых, когда мы имеем
Ходатая, достаточного для спасения всех миров? Ужели у существ
низших найдём мы слух более благосклонный и сердце более любящее, чем у нашего Спасителя? Ужели душа помилованная, несмотря на все её грехи, принесет за нас что-либо собственно ей принадлежащее и вместе угодное Богу? Этого, конечно, не решится
сказать ни один христианин: ибо святейший из людей не имеет
ничего своего, кроме своих грехов и своих мятежей; всё же, что
мы называем его добродетелями, есть та же благодать Божия, тот
же дух Спасителя; к ним и должны мы обращаться непосредственно. В латинской теории молитва, обращаемая к святым, бессмыслица; а ещё очевиднее бессмыслица учения о чистилище. Остаются
ли при душе, разлучённой с телом, молитва, надежда и любовь?
Любит ли она братьев, поклоняется ли своему Богу и Спасителю?
448
Если она всеми этими дарами обладает, то откуда бы взялась у нас
смелость почитать её более заслуживающею сожаления, чем мы сами, когда при ней остается всё то, что есть поистине ценного на земле, и когда, в то же время, она освобождена от всего, что составляет
несчастье человека, именно — от деятельности греха? Это был бы самый грубый материализм. Скажем ли, что она казнится чувством
своих грехов? Но это было бы невежество: ибо, просвещённые Церковью, мы знаем, что раскаяние называется победою, или радостью
покаяния, превосходящею все земные радости. Или, не скажем
ли мы, что душа, отрешившаяся от своей оболочки, не имеет уже
ни любви (charité), ни молитвы, ни любви (amor) к братьям и к Богу? Но этим самым мы заявили бы, что душа, силою действия по отношению к ней внешнего, может быть введена в радость Небесную
именно тогда, когда она оказывается ещё менее этого достойною,
чем в минуту расставания с жизнью. Уклонясь от Церкви и её мудрости, раскол запутался в нелепости, и, конечно, остаётся только
похвалить протестантский рационализм за то, что он вывел на свежую воду рационализм замаскированный, столь нелогический в своём утилитарном направлении.
Бедный римлянин! Он не посмел бы молиться за своего брата,
если б уверился, что тот уже выбрался из чистилища! Видно, первенствующая Церковь не ведала, что творила, когда молилась за мучеников.
Итак, несмотря на придуманную для отдельного лица возможность пользоваться услугами одних и оказывать услуги другим, оно
стоит у латинян так же одиноко, как у протестантов. Клиент или
патрон, заимодавец или должник, латинянин в обоих случаях всётаки не вяжется с невидимою Церковью узами органическими.
Усложнение молитвенного заступления духовно-банковою операцией перевода добрых дел или заслуг не только не изменяет ни в чём
449
юридического характера молитвы, а, напротив, выказывает его
во всей яркости. Несмотря на предполагаемые внешние сношения
с невидимым миром, внутреннее одиночество латинянина, по отношению к этому миру, остаётся во всей своей очевидности; а одиночество его в отношении к его братьям в земном мире выступает
даже решительнее, чем у протестантов: ибо употребление чуждого
языка (дипломатического языка, требуемого конституцией Церквигосударства) не допускает слияния мысли отдельного лица в единогласии мысли всеобщей. Протестантство заводит человека в пустыню, романизм обносит его оградою; но здесь и там он остаётся
одиноким. Справедливость требует, однако, заметить, что в этом
случае, равно как и в других, вина падает на римский раскол: вся
система порождена его первоначальным рационализмом, плодом
преступления, им совершенного против взаимной любви христиан.
Протестант мог только отрицать выводы из этой системы, но у него недостало сил отвергнуть её данные.
Чтобы дать яснее почувствовать скудость молитвы в западных
обществах, мы должны здесь изложить понятие о молитве, предлагаемое нам Церковью, а для уразумения его необходимо коснуться высших соображений.
От начала творения Бог открыл Себя созданным существам
целым миром проявлений, разумеваемых или ощущаемых: но это
частное и, так сказать, внешнее откровение Его благодати, Его премудрости и Его всемогущества было неполно. Недоступное изменение, неприступное злу и искушению, нравственное существо
Божие оставалось закрытым в сияющих глубинах Его бесконечности, неисследимых и непостижимых для умов конечных. Из этих
умов, созданных свободными, некоторые, вольным действием своей свободы, возмутились против Божества; другие, поставленные
в положение низшее, удалились от своего Творца действием, хотя
450
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]