Призвание России

есть английский вполне. Точно так же и аристократия английская не является англичанину чем-то отдельным или самостоятельным: нет, это только часть, оттенок общего торизма. Имена Тальбот, или Перси, или Бедфорд не представляют идеи привилегий, или власти, или административной формы; нет, в этих звуках — Креси и Пу­атье, борьба баронов, давшая силу народу, народная жизнь и на­родные забавы, в которых всегда участвовал и председательствовал лорд; но более всего в них централизация самой деревенской жиз­ни, разорванной после упадка общин и отчасти восстановленной силою земледельческой аристократии. Оттого-то бедный селянин спрашивает у вас с гордостью: «А видели вы парк лорда Мальбо­ро?», как будто бы это его собственный парк. Оттого-то малолюд­ство сёл до сих пор в Англии имеет перевес над многолюдством городов, между тем как везде в Европе город подавил деревни. Но, как я уже сказал, аристократия является не учреждением, а про­изведением почвы и истории, частью торизма, а не самобытною и отдельною силою. Как учреждение, англичанин не понял бы или отверг бы её. Это для меня ясно из разговора, в котором я был толь­ко слушателем. Сцена была парк с вековыми дубами. Оба разгова­ривающие — страстные тори. Предмет разговора — учреждение аристократии в других краях и, по преимуществу, в такой земле, где она не имеет основы ни в истории, ни в чувстве народном. Один из споривших хвалил такое учреждение, основываясь на крепости самого начала. Другой, соглашаясь в этом, спросил: «Что крепче, железо или дерево?» — «Железо», — отвечал первый. «Ну, а укре­плю ли я это дерево, когда вколочу в него железный кол?» Таков взгляд англичанина, и он справедлив. Где аристократия не в общем духе, там она раздваивает общество и вызывает демократию.