Призвание России

281

исторические труды, несмотря на достоинство многих, чтобы убе­диться в противном. Самые важные явления в жизни человечества и великих народов, управлявших его судьбами, остались незамечен­ными. Так, например, критика историческая не заметила, что при переходе просвещения с Востока на Запад не всё было чистым ба­рышом и что, несмотря на великие усовершенствования в художе­стве, в науке и в народном быте, многое утратилось или обмелело в мыслях и познаниях человеческих, особенно при переходе из Эл­лады в Рим и от Рима к романизированным племенам Запада. Так, не обратили ещё внимания на разноначальность просвещения в Древней Элладе. Так, при всех глубоких и остроумных исследова­ниях и догадках Нибура, первая история Рима не получила ещё никакого живого содержания, и никто не заметил этого недостатка, может быть, за исключением профессора Крюкова, слишком рано умершего для друзей своих, для Московского университета и для наук. Так, в истории позднейшего Рима непонято разделение её на эпоху цесарей и императоров, разделение, по-видимому, случайное, но глубоко истинное, ибо оно основано на освобождении провин­ций от столицы. Так, разделение империи на две половины, уже появляющееся в Дуумвирате (мнимом Триумвирате) после перво­го кесаря, потом яснее выразившееся после Диоклетиана и при преемниках Константина и оставившее неизгладимые черты в ду­ховной истории человечества отделением Востока от Запада, явля­ется постоянно делом грубой случайности, между тем как, очевид­но, оно происходило от древних начал (от разницы между просве­щением эллинским и римским) и было неизбежным и великим их последствием. Так, история Восточной Империи, затоптанная в грязь гордым презрением Запада, не получила ещё должного при­знания в Земле, которой вся духовная жизнь ведёт начало своё от ви­зантийских проповедников. Так, не умели или не осмелились

282

283

христианство распространялось в народах германских, и с тем ви­дом римской односторонности, с которым оно к ним явилось пер­воначально. Не было бы конца исчислению тех вопросов, которые призывают наше внимание и требуют от нас разрешения, ибо все поле истории ждет переработки; а мы ещё ничего не сделали, под­вигаясь раболепно в колеях, уже прорезанных Западом, и не замечая его односторонности. Все наши труды, из которых, конечно, многие заслуживают уважения, представляют только количественное или, так сказать, географическое прибавление к трудам западных учёных, не прибавляя ничего ни к стройности истории, ни к внутреннему её содержанию. Один Карамзин, по бесконечному значению своему для жизни русской и по величию памятника, им воздвигнутого, мо­жет казаться исключением. Я говорю не об огромном сборе мате­риалов, им разобранных, и не о добросовестном их сличении (это дело прекрасное, но дело терпения, которому доставлены были все вспомогательные средства), я говорю о том духе жизни, который веет над всеми его сказаниями, — в нём видна Россия. Но она видна не в рассказе событий, в котором преобладает характер бессвязно­го партикуляризма, всегда обращающего внимание только на лич­ности, и не в суждениях, часто односторонних, — всегда проникну­тых ложною системою, — а видна в нём самом, в живом и красно­речивом рассказчике, в котором так постоянно и так пламенно бьётся русское сердце, кипит русская кровь и чувство русской ду­ховной силы, и силы вещественной, которое в народах есть след­ствие духовной. За исключением его великого материального труда, Карамзин ещё более принадлежит искусству, чем науке, и это не унижает его достоинства: нелепо бы было требовать всего от од­ного деятеля. Из современных учёных некоторые поняли подвиг, к которому русское просвещение призвано в истории; они готовят будущие труды своих преемников, освобождая мало-помалу науку

284

285

рения, или сочиню роман, чтобы воспользоваться внезапным стра­хом, напавшим на тебя, — как бы иезуиты не украли у тебя всех денег из кармана. Я на всё готов!» И миллион-вдохновитель при­казывает, и художник-актёр ломается более или менее удачно в за­данной ему роли, и миллион хлопает в ладоши, принимая это за ху­дожество. Немецкие критики были правы, проповедуя свободу искусства; но они не вполне поняли, а ученики их поняли ещё мень­ше, что свобода есть качество чисто отрицательное, не дающее само по себе никакого содержания, и художники современные, дав пол­ную волю своей безразборчивой любви ко всем возможным формам прекрасного, доказали только то, что в душе их нет никакого вну­треннего содержания, которое стремилось бы выразиться в само­бытных образах и могло бы их создать. Я уже это и прежде говорил, и, кажется, ты соглашался со мною. Но явления западного мира не должны бы были ещё относиться к нам. Народ народу не пример. Когда на всём Западе (за исключением Англии) замерло искусство, тогда оно восстало в полном блеске в Германии. Если перекипевшая жизнь Западного мира оставила ему внутреннюю скудость скепти­ческого анализа и холод сердца, много надеявшегося и обманутого в своих надеждах, какое бы, казалось, дело нам до того? Наша жизнь не перекипела, и наши духовные силы ещё бодры и свежи. Действи­тельно, единственное высокое современное художественное явле­ние (в художестве слова) принадлежит нам. Этою радостию пода­рила нас Малороссия, менее Средней России принявшая в себя наплыв чужеземных начал. Между тем как Западная (Белая) Россия сокрушена была ими или обессилела, по-видимому, надолго, как Малороссия мало ими потрясена в своей внутренней жизни, соб­ственно Средней, или Великой, Руси предстоит борьба с иноземным просвещением и с его рабскою подражательностию. Приняв в себя познания во всей их полноте, она должна достигнуть и достигнет

286

287

Раболепные подражатели в жизни, вечные школьники в мысли, они в своей гордости, основанной на вещественном величии России, напоминают только гордость школьника-барчонка перед бедным учителем. Слова их изобличаются во лжи всею их жизнию. Зато это раболепство перед иноземными народами явно не только для рус­ского народа, но и для наблюдателей иностранных. Они видят наш разрыв с прошедшею жизнию и говорят о нём часто: русские — с тяжким упрёком, а иностранцы — с насмешливым состраданием. Так, например, ты сам знаешь, что остроумный француз говорил: «Vous autres Russes, vous me paraissez un singulier peuple. Enfans de noble race, vous-vous amusez a jouer le role d’enfans trouves».

288

289

290