Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Призвание России
.pdf
собою и перед христианством, будьте же и к нам снисходительны!
Не спрашивайте: правдоподобно ли, чтобы Господь для призвания
вас воспользовался орудиями, столь непокорными Его закону;
но скажите лучше, что пути Божии для человеческого разума неисповедимы. Не спрашивайте, достойны ли мы нести вам слова
истины, но вспомните лучше, что истина сама по себе прекрасна
и стоит того, чтобы вы её приняли, как бы ни были недостойны
её провозвестители. Дай Бог, чтоб наши грехи и наше жестокосердие не обратились в пагубу и вам, и чтоб не пало на нас двойное
осуждение: за собственную нашу неправду и за внушённое вам
предубеждение против самого Закона Божия.
«Как прекрасно и сладко согласие между братьями! Это елей
благовонный, стекающий на браду Аарона и на края его одежды;
это роса благодетельная, которую ночь распространяет на вершинах
Ермона и на благословенных холмах Сиона». Если сердце ваше когда-нибудь отзывалось на этот гимн ветхого Израиля, вам не покажется тягостным то нравственное усилие, которое вам предстоит
над собою сделать. Осудить преступление, содеянное заблуждением
ваших отцов против невинных братьев, — вот единственное условие, могущее возвратить вам Божественную истину и спасти от неизбежного разложения всю вашу духовную жизнь. Подчинитесь
ему, и вы получите право, которое даёт Церковь своим чадам, сказать: «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы Отца и Сына и Святого Духа».
Обращаясь к вам с такими словами, мы, конечно, имеем в виду
и собственную выгоду: ибо приобрести братьев есть величайшее
благополучие из всех доступных человеку на земле, — но не совпадает ли наша выгода с вашею пользою? Ужели так трудно совершить акт простой справедливости? Признать, что, по долгу совести,
вы должны повиниться перед оскорблёнными вами братьями и ска-
491
зать им: «Братья, мы согрешили против вас, но примите нас снова,
как братьев возлюбленных», — признать этот долг и выполнить его,
ужели это так трудно, так невозможно? Читатели и братья, испытайте, прошу вас, ваши сердца и ваши помыслы.
«ВНУТРЕННИЕ РАЗРЫВЫ»
В ТРАДИЦИЯХ РОССИИ И ЕВРОПЫ
Недавно Гумбольдт, говоря о судьбах рода человеческого, напал
на гегелевское учение о необходимости, управляющей историческими происшествиями. Гумбольдт говорит как защитник случайности и исторического партикуляризма. Он прав в нападении
своём на историческую систему Гегеля, ибо эта система ложна
от начала до конца; но он не прав ни в форме нападения, которая
слишком поверхностна, ни в выводах, которые, если бы были справедливы, отняли бы у науки всё её достоинство и даже право
на имя науки.
Гумбольдт как будто бы не понял всей нелепости понятий Гегелевой школы о необходимости. Вот ход гегелевской мысли. «Всё,
что есть действительно, то разумно и необходимо; следовательно,
прошедшая история обусловливается тем, что существует в последующую эпоху, и так далее до наших дней, которыми, разумеется, обусловливается всё прошедшее». Не нужно входить в разбор
первого положения, которое само по себе уже не выдерживает
критики. Если бы оно было даже и справедливо, ему всё-таки
не было бы места в изложении исторических наук. Оно обратило
бы их в какую-то телеологическую мистику, не заслуживающую
от разумного существа ни внимания, ни изучения. Какое бы ни
492
было понятие о необходимости вообще, всякая наука должна находить необходимость своих фактов в самой себе, а не в общих
положениях, которые всегда остаются вне её. Вся историческая
система Гегеля есть не что иное, как бессознательная перестановка категории причины и следствия. Нет никакого сомнения, что
всякое следствие обусловливает свою причину; но есть ли на свете
человек со смыслом, который сказал бы, что причина истекает
из последствий? Я гляжу на купол Святого Петра, воздвигнутый
Микеланджелом Буонаротти; из того, что я этот купол вижу, выходит явно, что он существует и что он построен, положен Микеланджелом. В уме моём прошедшее обусловливается настоящим
моим впечатлением. Я не мог бы видеть купола, если бы он не существовал. Я его вижу — следовательно, он существует. Вывод справедлив. Но если я скажу, что он построен, потому что я его вижу,
меня всякий здравомыслящий человек назовет сумасшедшим.
Чтобы избегнуть такого нелепого и в то же время неизбежного
вывода, у учеников Гегеля является по необходимости какой-то
дух человечества, лицо живое и действительное, отдельное от личностей, составляющих род человеческий, развивающееся по строгим законам логической необходимости и обращающее все частные личности в иероглифы, символы или куклы, посредством которых оно поясняет само себе сокровенные истины своего
внутреннего содержания. Личности, обращённые в куклы, повинуются тогда слепо внешнему закону, и история уже не знает
и знать не хочет про логику их внутреннего развития, между тем
как она одна только и имеет истинное значение. Это другая нелепость, вводимая, как я сказал, по необходимости для избежания
первой, но вводимая, разумеется, не в ясных словах, а посредством
ловких полуположительных, полуметафорических выражений.
Таков весь процесс гегелевской истории. Очевидно, великий мыс-
493
литель смешал два пути, противоположные друг другу: путь синтетического развития и путь аналитического разумения; они друг
с другом тождественны, но тождественны в обратном направлении, и переносить понятие необходимости из одной области мысли в другую — значит впадать в ошибку детскую, которую, повидимому, не для чего было бы опровергать, если бы опыт не показывал, что нет такой явной ошибки, которая бы не могла, хотя
на время, увлечь за собою даже самых умных людей. Вообще, смешение пути аналитического с путём реального синтеза есть общий
и постоянный порок почти всех немецких мыслителей. Они, повидимому, не умеют различить факта от его разумения. Эта ошибка перешла от учителей к ученикам и беспрестанно подаёт повод
к самым смешным и бессмысленным выводам. И великий ум Гумбольдта, точно так же, как и все его соотечественники, не понял
этой ошибки: он имеет тёмное чувство лжи, скрывающейся в исторической системе Гегеля и его школы, но он не понял начала и сущности этой лжи. Вывод из Гумбольдтовых слов и из нападения его
на Гегеля возвращает историю к прежнему её партикуляризму.
Жалкий результат стольких умственных трудов!
Гумбольдт почувствовал бедность своих выводов, и, вследствие
этого чувства, грустно и робко намекает он на какую-то тень религиозных мыслей. Грустно становится и читателю видеть, как труден,
как почти невозможен поворот всей этой старой германской школы к понятиям истинно религиозным и в то же время как она томится их отсутствием. Это заметно в великом Гёте, в странной развязке его «Фауста»; это заметно и в последних трудах старика Гумбольдта, современника Гёте и близнеца его по глубине, гармонии
и древнеэллинской стройности ума.
Вывод Гумбольдта бросает, как я уже сказал, науку историческую во всё бессмыслие прежнего партикуляризма, и в какое время?
494
Есть эпохи, в которых медленное и почти незаметное развитие
духовных начал, убеждений и мыслей, лежащих в основе человеческих обществ, скрывает от наблюдателя разумность самих исторических законов. Есть эпохи, в которых эти духовные начала, уже
уличённые в односторонности, бессилии или лжи, как будто бы ещё
ищут обмануть строгую логику истории хитростью своих оборотов,
притяжением к себе других, не свойственных им начал, союзом
с чисто вещественными интересами и даже примирением с началами, совершенно противоположными. И тут ещё наблюдателю
нелегко дознаться истины. Но есть эпохи, в которых развитие духовных начал, правивших прошедшею историею, окончено; уловки
их истощены, и неподкупная логика историческая произносит над
ними свой приговор. В такие эпохи слепота непростительна. Такова наша эпоха.
Никогда не было таких обширных, таких всеобщих потрясений
без внешних и, можно сказать, без внутренних, в настоящем значении этого слова, бурь; никогда не было такого разрушения всех
прежних начал без возникновения новых начал, к которым человек
мог бы обратить глаза с желанием или надеждою; никогда не было таких волнений народных и такого всеобщего волнения без лиц,
которые бы предводительствовали или управляли волнением.
Правда, что в последнее время журнальная брань и общественный
гнев отыскали каких-то Геккеров, Коссидьеров, Барбесов и др.;
но добросовестный наблюдатель знает, какую цену можно приписать и возгласам газет, и гневу салонов, мстящих за свой испуганный комфорт. Стыдно было бы приписывать этим Геккерам,
Коссидьерам, Бланам или Прудонам какое-нибудь значение: это
мелкие и бессильные личности, которые заметны только потому,
что окружены ещё большим бессилием; это пенка, всегда вскидываемая волнением. Правда, высказываются иногда кое-какие на-
495
чала, к которым временно пристает беспокойная толпа; но что это
за начала? Их проповедуют без добросовестной веры, к ним пристают без искренней надежды; они служили кое-где предлогом,
но нигде не были причиною движения. Общества падают не от
сильных каких-нибудь потрясений, не вследствие какой-нибудь
борьбы: они падают, как иногда старые деревья, утратившие весь
свой жизненный сок и ещё недавно выдержавшие сильную бурю,
с громом и гулом падают в тихую ночь, когда в воздухе нет достаточного движения, чтобы покачнуть лист на свежих деревьях; они
умирают, как умирают старики, которым, по народной поговорке,
надоело жить. Только умственно слепому позволено было бы не
видать тут необходимости исторической.
Действительно, все или почти все поняли её, более или менее
явственно. Историк-партикулярист не знал бы, что и делать с нашею эпохою. Историческая необходимость современного явления
ясна. Какие-то начала жизни общественной вымерли, чему-то изверилось человечество; но чему? Это разумеют не все. Объяснения,
взятые из общественной жизни западных народов, недостаточны,
критика государственных форм недостаточна: Швейцарии так
же мало посчастливилось, как Франции и Пруссии. Правда, что
Западная Европа, по-видимому, старается отвергнуть неразумные
формы, тяжёлое наследие, завещанное ей германскими завоеваниями и феодализмом Средних веков; но этим ещё ничего объяснить нельзя. Общество восстает не против формы своей, а против всей сущности, против своих внутренних законов. Северная
Америка находит так же мало поклонников, как и Порта Оттоманская или Испания Филиппа II. Отжили не формы, но начала
духовные, не условия общества, но вера, в которой жили общества
и люди, составляющие общество. Внутреннее омертвение людей
высказывается судорожными движениями общественных орга-
496
низмов, ибо человек — создание благородное: он не может и не
должен жить без веры.
Современным явлениям, на которые теперь обращено всеобщее
любопытство, предшествовало, тому лет десять назад, другое явление, которое было замечено весьма многими, но не всеми: это было
сильное пробуждение интересов и вопросов религиозных. Латинство и протестантство, казалось, были готовы снова вступить в бой;
но ни то, ни другое не выдержало критики, сопровождающей всякое явление нашего века; ни то, ни другое не могло отвечать на заданные ему вопросы. Интерес религиозный, по-видимому, погас;
но раздор, пробуждённый в душе человеческой и не примирённый
разумным разрешением, должен был принесть свои плоды и принёс
их. Логика истории произносит свой приговор не над формами,
но над духовной жизнию Западной Европы. Иначе и быть не могло.
Как скоро оба духовные начала, или, лучше сказать, обе формы одного и того же духовного начала, которыми жила и управлялась
Европа в продолжение стольких веков, замолкли перед требованием критики, самая область духовная опустела, внутренний мир души исчез, вера в разумное развитие погибла, и жадное нетерпение
вещественных интересов (отчасти законных) не могло признать
перед собою никакого другого пути, кроме пути взрывов и насилия.
Людям Запада теперешнее его состояние должно казаться загадкою неразрешимою. Понять эту загадку можем только мы, воспитанные иным духовным началом.
Наука признала, что новый европейский мир создан христианством. Это справедливо вот в каком смысле. Христианство,
в полноте своего Божественного учения, представляло идеи единства и свободы, неразрывно соединённые в нравственном законе
взаимной любви. Юридический характер римского мира не мог
понять этого закона: для него единство и свобода явились силами,
497
противоположными друг другу, антагонистическими между собою; из двух начал высшим показалось ему, по необходимости,
единство, и он пожертвовал ему свободой. Таково было влияние
римской стихии. Стихия германская, противная римской, удержала бы за собою другое начало, но этого быть не могло: она сама
являлась в Западной Европе завоевательницею, насильницею.
Вследствие своего положения она приняла в себя то же начало,
которое принимала римская стихия вследствие своего внутреннего характера. Итак, Западная Европа развивалась не под влиянием
христианства, но под влиянием латинства, т. е. христианства, односторонне понятого, как закон внешнего единства. Тот, кто понимает историю, может легко усмотреть постепенное развитие этого начала в идее всехристианства (tota Christianitas), понятого как
государство, в борьбе императоров и пап, в крестовых походах,
в военно-монашеских орденах, в принятии одного церковно-дипломатического языка (латинского) и т. д.
Он увидит, что и вся жизнь Запада была проникнута этим началом и развивалась в полной зависимости от него, в иерархии феодальной, в аристократизме, в понятии о праве, в понятии о государственной власти и т. д. Для того, кто только вытвердил историю
по иностранным писателям, пришлось бы говорить слишком много. Поэтому мы и не станем здесь рассматривать историю Западной
Европы с этой точки зрения.
Таков был первый период западной истории; второй был периодом реакции. Односторонность латинства вызвала противодействие, и мало-помалу, после многих неудачных попыток, после
долгой борьбы, наступил период протестантства, одностороннего,
как и латинство, но одностороннего в направлении, противоположном первому: ибо протестантство удерживало идею свободы и приносило ей в жертву идею единства. Иначе и быть не могло, ибо при-
498
мирение было невозможно для Запада, воспитанного началом латинства, под условиями завоевания германского и юридической
формальности римской. Вся новая история Европы принадлежит
протестантству, даже в землях, слывущих за католические. Как идея
единства латинского была внешняя, так и идея свободы протестантской была внешнею; ибо свобода, отрешённая от идеи разумного
содержания, есть понятие чисто отрицательное и, следовательно,
внешнее. Протестантство удерживалось в продолжение нескольких
веков от совершенного самоуничтожения только посредством произвольных условий; но оно носило в себе семена своей собственной
гибели, и этим семенам надобно было по необходимости развиться.
Они развились. В области религии догматической, протестантство
исчезло и перешло в неопределённость философского мышления,
т. е. философского скепсиса; в области жизни общественной оно
перешло в то состояние беспредельного брожения, которым потрясен западный мир. Произвольные условия не могли устоять
ни против требований разумной критики, ни против личных страстей: ибо условие произвольное не может заключать в самом себе
собственного освящения; оно может только освящаться извне, а всякое начало освящающее было уже уничтожено протестантством.
В наше время суд истории совершается и совершится над латинством и протестантством. Таков смысл современного движения.
До сих пор не являлось и явиться не может нового начала духовного, которое могло бы пополнить в душе человеческой пустоту,
оставленную в нём конечным падением начала латино-протестантского. Все попытки (их было много) отыскать или создать такое
начало были неудачны. Таков смысл явления и упадка всех систем,
наделавших больше или меньше шуму под фирмою Овена или СенСимона, под именем коммунизма или социализма. Все эти системы,
порождённые, по-видимому, вещественными болезнями общества
499
и имевшие, по-видимому, целью исцеление этих болезней, были
действительно рождены внутреннею болезнию духа и устремлены
к пополнению пустоты, оставленной в нём падением прежней веры
или прежнего призрака веры. Все они пали или падают вследствие
одной и той же причины, именно той субъективной произвольности, на которой они основаны. Другим путём пришла к той же цели философия германская в лице своего представителя Гегеля или,
лучше сказать, учеников его. Строгий (хотя и неполный) в своём
анализе, ничтожный в своём синтезе, гегелизм в своём падении показал всю глубину духовной бездны, над которой уже давно, сама
того не зная, стояла философствующая Германия; он обличил язву,
которой исцелить не мог. Но в этом, бесспорно, заключается и великая заслуга. Все будущие попытки по пути чисто философскому
невозможны после Гегеля; все будущие попытки вроде устаревшего овенизма или нового социализма будут неудачны и ничтожны
по тем же причинам, по которым были неудачны и ничтожны
их предшественницы. Приговор над ними совершается современною нам историей; произнесён же он несколько лет назад в книге,
нелепой по своей форме, отвратительной по своему нравственному
характеру, но неумолимо-логической, в книге Макса Штирнера
(Der Einzelne und sein Eigenthurn). Эта книга, от которой с ужасом
отступилась школа, породившая её, о которой без глубокого негодования не может говорить ни один нравственный (sittlicher) немец, имеет значение историческое, не замеченное критикою и,
разумеется, ещё менее известное самому автору, значение полнейшего и окончательного протеста духовной свободы против всяких
уз произвольных и налагаемых на неё извне. Это голос души, правда безнравственной, но безнравственной потому, что её лишили
всякой нравственной основы, души, беспрестанно высказывающей,
хотя бессознательно, и возможность, и разумность покорности на-
500
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]