Призвание России

сделаны владельцами-помещиками и едва ли ещё не чаще крестья­нами. Но важнее денежных пожертвований было то, что во многих и многих случаях самолюбие и привычки были принесены в жерт­ву общей пользе. В иных местах за основание раздела принято вла­дение, в других крепости, в других показания стариков и память о старине. Но везде сохранена справедливость, не только та мёртвая справедливость, которую оправдывает законник-формалист, но та живая правда, с которою согласуется и которой покоряется чело­веческая совесть. И заметь, что успехи пошли гораздо быстрее с на­значения посредника, этого безвластного и, по прежнему мнению, незначительного лица. Я называю такое явление одним из самых утешительных и поучительных в нашем нравственном быте. Про­свещение наше, если бы хотело что-нибудь узнать, узнало бы по нём много: оно могло бы понять сколько-нибудь русский дух и его покорность перед нравственными началами. Назначение посред­ника и его успех есть только повторение многих исконных фактов русской юридической жизни. Самое безвластие посредника заклю­чает в себе великую власть; оно оставляет при нём одно только значение бесстрастной справедливости и примиряющего добро­желательства. Просвещённая критика должна бы узнать в посред­никах и успехе их действия те же самые чувства и те же начала, которые в старину создали суд третями, т. е. лицами, представля­ющими истца и ответчика, отрешённых от слепоты своекорыстных страстей, — и суд поротниками, или целовальниками, или при­сяжными, перешедший в Англию и сохранившийся в английском суде присяжными. Везде проявляется та же высоконравственная покорность перед бесстрастным разумом, та же прекрасная вера в совесть и в достоинство человеческое. Трудно и едва ли возможно найти начало более благородное и плодотворное. В нём наука мог­ла бы и должна узнать завет глубокой древности и общества, свя-