Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Призвание России
.pdf
скоро потому, что Франция требует умственной опеки, а в реформаторстве не у кого спросить, «что истина и что ложь?». Нет в нём
живого, всегда наличного авторитета, и ночь Св. Варфоломея, вечно памятная в списке великих человеческих преступлений, решила спор в пользу католицизма, между тем как во всякой другой
стране ужасы её могли бы обратить всё народонаселение к Женевскому учению. Мы должны заметить вообще, что всякое общество, принимающее своё просвещение извне, поддаётся началу
чужому и почти никогда не может в то же время развивать свою
мысль собственную, коренную; но когда оно возмужает в области
ума, тогда оно возвращается к познанию своих внутренних богатств и начинает жизнь новую, самобытную, важную не только
для него, но и для всего человечества. Так, Россия, увлечённая бурным движением диких веков и соблазном западной науки, давно
живёт жизнию чуждою и несогласною с её настоящим характером. Она утратила своё мирное братолюбие в раздорах удельных,
своё устройство гражданское в возрастающей силе князей и особенно великокняжеских престолов, свою областную жизнь в потопе монгольском, свой чисто демократический лад в борьбе
с аристократическою Польшею, свой семейный быт и самостоятельную, хотя ограниченную, образованность в развитии мыслей,
чувств и учреждений, перенесённых с почвы германской и латинской. Наконец, при всём вещественном могуществе и наружном
блеске, она представлялась глазам наблюдателя глубоко, вполне,
без возврата искажённою. Пришло ей время узнать себя, и отовсюду нежданно-негаданно пробиваются ростки старых корней,
которые считались погибшими, и народная жизнь является
со всеми признаками личности самобытной. Я знаю, что до сих
пор всё ограничивается формою наружною, и не знаю, в каких
пределах остановится новое развитие, но явление частное и не-
161
полное уже весьма важно: оно свидетельствует о живом историческом источнике, текущем под вековыми льдами.
Нравственные законы
в судьбах народов
Я сказал, что в исследованиях об эпохе внутреннего брожения, последовавшего за наслоением племён, невозможно принять в соображение все способности ума и все качества души человеческой.
Но то, что невозможно в общем, теоретическом обзоре исторической науки, делается необходимым в рассказе о судьбах какогонибудь народа отдельного или даже в повествовании о жизни
всего человечества. Нравственное усовершенствование или искажение так же важно, как изменение законов общественных, как
расширение или стеснение круга знаний положительных, как
увеличение или упадок сил физических. Всё связано, всё находится
в условиях взаимного действия и борения. Первое оскорбление,
нанесённое человеком человеку или племенем племени, закидывает в душу злое начало вражды и вызывает наружу тайные зародыши порока. По чудному закону нравственного мира, обидчик
более ненавидит обиженного, чем обиженный своего притеснителя. Обе стороны подвергаются нравственной порче; но семя зла
сильнее развивается в самом сеятеле, чем в почве, невольно подвергающейся его вредному влиянию. Таков устав вечной правды.
Я знаю, что много писано и рассказано об ужасах, сопровождавших возмущение народов против власти чужой; но я вызываю всякого беспристрастного судью, всякого читателя, у которого понятия
не спутаны ложною системою, пусть они скажут, равнялись ли когда-нибудь преступления племени, освобождающего себя, с злодей-
162
ствами племени завоёвывающего. Сицилийские вечерни, СантДомингский бунт невольников, восстание Сербии или Греции
против турок, Швеции против власти датской, Ирландии против
англо-нормандского ига, России против монголов могут ли скольконибудь сравниться с горами из человеческих голов, насыпанных
перед престолами Тимуров и Чингисов, с грудами вырванных глаз,
с опьянением злости турецкой при Магомете II и всех первых Оттоманах, с неистовством рыцарей в землях прусских и летских,
с преданием детей на съедение псам крестоносцами в южных славянских землях, с резнёю индейцев в Мексике и Перу, с варварством норманнов в Англии и англо-нормандцев в Ирландии? Я скажу более: не только первые утеснители, но и потомки их в дальнейшем колене носят это клеймо первоначальной злобы. Так, Польша
и Литва ненавидели Россию, когда Россия ещё была перед ними
чиста и неповинна (смотрите все сказания о времени Самозванцев); так, англичанин враждебнее к ирландцу, чем ирландец к англичанину; так, славянин протягивает дружески руку германцу,
а германец рад бы опять на него замахнуться мечом, да поздно:
старый плебей Европы вырос не под мочь соседу.
Народ порабощённый впитывает в себя много злых начал: душа
падает под тяжестью оков, связывающих тело, и не может уже развивать мысли истинно человеческой. Но господство — ещё худший
наставник, чем рабство, и глубокий разврат победителей мстит
за несчастие побеждённых. Этот закон важен для истории, но его
проявления не везде равно ясны. Зараза нравственной порчи тем
сильнее, чем теснее злое начало соединено с жизнью лиц, составляющих общество, и поэтому подчинённость целого племени другому племени менее гибельна, чем раздел покорённых, отданных
в полную власть завоевателям. В первом случае рабство и господство
представляются каждому отдельному лицу как понятия отвлечён-
163
ные, связанные с общим государственным устройством; во втором — они входят в самый быт людей, присутствуют при каждом
шаге в развитии умственном и физическом, отравляют каждое
чувство от младенчества до старости и не оставляют человеку ни одного убежища, где бы он смог сохранить святыню внутреннего
чувства от оскверняющего прикосновения факта, противного человеческой природе. Таково влияние учреждений, основанных
на грубом праве силы, и чем долее они продолжают действовать,
тем глубже корни разврата врастают в душу человеческую.
Отношение рабства государственного к рабству частному можно заметить из сравнения брахмана ост-индского и креола антильского. Оба развращены, оба утратили способность понимать вполне истину человеческую; но брахман ещё спас много святых чувств
в душе своей, а западный торгаш человеческим мясом весь деспот
и палач. Разница между началом законов, по-видимому, сходных
между собою, очень ясно обозначается самым влиянием их на характеры народные. Тому лет двадцать крепостное право имело
одинаковую силу в губерниях собственно русских и остзейских,
теперь крестьяне остзейские свободны, а право крепостное ещё
продолжает действовать в России. Казалось бы, что помещик русский далее от своих крестьян, чем курляндец или лифляндец
от своих вольных хлебопашцев; между тем дочь выслужившегося
солдата вступает в семейство княжеское, и сын идёт наравне с потомками Рюрика. Спрашивается: какие услуги, какие подвиги доблести и величия душевного могут дать сыну латыша или эста
право просить руки высокорожденной дворянки чисто баронской
крови? На этот вопрос даже отвечать нельзя, ибо такая мысль
не может войти в голову ни потомку немецкого рыцаря, ни потомку много страдавшего Лета. А отчего? Оттого, что в России
крепостное право есть не что иное, как грубая полицейская мера,
164
выдуманная нуждою государственною, но не уничтожившая братства человеческого, а в германском поморье оно было коренным
злом, связанным с завоеванием и насилием племенным. В России
оно плод невежества, а там — преступления.
Значение веры в истории народов
Первый и главный предмет, на который должно обратиться внимание исторического критика, есть народная вера. Выньте христианство из истории Европы и буддаизм из Азии, и вы уже не поймёте ничего ни в Европе, ни в Азии. Этот неоспоримый факт повторялся с большею или меньшею силою на целом земном шаре
в продолжение всех веков. Мера просвещения, характер просвещения и источники его определяются мерою, характером и источником веры. В мифах её живёт предание о стародавних движениях племён, в легендах — самая картина их нравственного и общественного быта, в таинствах — полный мир их умственного
развития. Вера первобытных народов определяла их историческую
судьбу; история обратилась в религиозный миф и только в нём сохранилась для нас. Таково общее правило, от которого должны
отправляться все исследователи древности.
Чем яснее выказывается память о началах человечества, в какой
бы форме она ни являлась, тем древнее предание и отдельная
жизнь народа. Так, скандинавская Эдда уже потому принадлежит
ко времени довольно новому, что миф о первых людях в ней совершенно тёмен и бессмыслен. Действительно, в Эдде остались
только такие предания, которых древность не восходит далее двухтрёх веков до Р. Х.; но от этого-то она особенно поучительна для
нас, точно так же, как в языкознании всего любопытнее именно
те языки, которые менее всех обращали на себя внимание учёных,
165
языки грубой смеси (lingua franca). Так как все их составные части
нам совершенно известны и весь процесс составления происходил
на нашей памяти и почти на наших глазах, мы можем уловить
на самом деле труд умственный, посредством которого создаются
новые наречия, и потом понять его даже там, где у нас недостаёт
верных первоначальных данных. Мифология Эдды идёт уже об руку с положительною историею других народов, и ясное познание
отношений её к происшествиям нам известным даёт нам ключ
к символическому языку и к синкретизму религий во времена самые отдалённые.
Ни в какой части науки так ярко не выказывался дух систем
и априоризма, как в разысканиях о древнейших формах веры. Всякий видел в них именно то, что ему хотелось найти, от самого грубого фетишизма до самой возвышенной философии и до истин
христианского откровения. Страсть так легко обманывает людей,
что невозможно означить предел, на котором ошибка систематика перестаёт быть невольною; но тот, кто следил со вниманием
и беспристрастием разыскания западных учёных, едва ли поверит,
чтобы все заблуждения их не были совершенно чужды тайных побуждений, не совсем похвальных.
Надобно было много хитрости, чтобы дорыться до простого
поклонения стихиям в остатках древних Вед; надобно было ещё
более легковерия, чтобы принять такое открытие без смеха.
Я знаю, что глубокая древность этих книг недавно подверглась сомнениям и что критика успела доказать в них множество вставок
и изменений, принадлежащих к временам весьма поздним. Позволительно не видеть старой основы, в которую врезаны мифы
нового изделия, позволительно отвергать её важность и не признавать в ней один из самых древних письменных памятников
умственной жизни народов, позволительно также (хотя не совсем
166
согласно с строгими исследованиями филологии) приписывать
ей древность такую глубокую, что о ней и подумать страшно, и,
если угодно, считать Веды (как некоторые мусульмане — Коран)
одновечными миру; но непозволительно видеть в Ведах, как иные
учёные, священные книги народа, погруженного в глубокое поклонение стихиям. Даже в тех немногих отрывках, которые переведены или напечатаны в Европе, характер Вед выказывается так
ясно в виде пантеизма, соединённого с самосознанием божественной или всемирной мысли, что невозможно добросовестному критику принять первоначальный брахманизм за религию стихийную.
Сухая ограниченность многоучёного книжничества недостаточна
для объяснения этой ошибки; она объясняется только страстною
верою в систему о первобытном невежестве человеческого рода,
а ещё лучше страхом, с которым систематики глядят на всякий
признак древнего монотеистического предания. Опровержение
почти не нужно против мнения, которого защищать невозможно
и которое само по себе должно упасть перед чувством истины человеческой. Если стихийное поклонение дошло уже до высокого
понятия о самосознании божественного духа в Брахме, тот же самый ход ума не мог произвести в результате своём уродливое смешение многобожия и пантеизма, которое в позднейшее время
составляет религию Индии. Но если первоначальное единобожие
допустило в себе почтение или поклонение силам видимого мира,
как иконам (образам) невидимого духа (а такова религия Вед),
то же самое умственное падение должно было довести до безумия
многобожия индийского, в котором проявляется постоянная борьба между грубою вещественностью и пантеистическим символизмом. Таким образом, мы находим в одно время характер первой
веры в Индии, причину её искажения и причину той упорной
строгости, с которою мозаизм преследует всякое символическое
167
поклонение Единому Богу: ему ясна была слабость младенчествующего разума человеческого и падкость его ко всему вещественному. Духовное же направление основного брахманизма понятно
из самого имени «Брахм», в котором коренную мысль составляет
движение или жизнь. Впрочем, тут же мы видим, что это великое
имя уже искажено перестановкою букв. Абхрам, неподвижный,
есть соединение а отрицательного и коренного бхрам, а не брахм.
В коренном бхрам находится зендское бехрам (Ицед, отражение
Амшаспанта Бахмана), а по отсечении окончания на ам — бхр,
основа славянского бх или бг. Таким образом, понятие о движении,
т. е. видимом проявлении жизни внутренней, искони представляется нам как символ высшего существа у трёх отраслей индогерманской семьи, у заиндского иранца, у иранца зендского и у славянина.
В то же самое время другая данная не позволяет нам принять
это слово за вывод из грубых форм стихийного поклонения. Таинственное название самого Брахмы, несказанное имя, которое
в себе содержит всю мудрость мира, всю глубину созерцания и все
творческие силы, есть слово ом или ум, то же самое, которое
до сих пор в славянских наречиях обозначает всю полноту духовного мира. Бхрам (позже Брахм), движение, мировая жизнь видимая, есть уже символ невидимой жизни духа, ума; потом он переходит в образы сил частных и, наконец, в олицетворения политеистические. Таким образом, критическое исследование
доводит нас опять до результата, найденного простотою чувства
в общем характере Вед. Впрочем, мы уже можем понять из предыдущего, что окончательное искажение первоначальной мысли
чистой происходило не из иранского источника, а принадлежало
другому началу просвещения, принесённому кушитским населением Южной Индии. Его представитель не духовный Брахм, а Си-
168
ва или Мага-дэва, которого имя «Великий Дэв», уже заключает
в себе характер многобожия.
Духовное влияние Израиля
Наконец, мы должны упомянуть о том народе, который с наибольшей чистотою сохранил предания и дух учения иранского.
Священные песни Израиля не могут даже идти в сравнение с другими произведениями религиозного убеждения. До тех пор, покуда человек не утратит чувства истины художественной или человеческой, творения пророков и царя-песнопевца будут находить
отзыв в душе беспристрастного ценителя и будут признаваться
совершеннейшим примером искренности в вере и поэзии, жизненного стремления к духовному началу.
Стоит только вспомнить псалмы: «Коль возлюбленны селения
Твоя, Господи сил. Желает и скончавается душа моя к дому Божию», или: «Как жаждет олень источников водных, так жаждет
душа моя тебя, Господи!» или восклицание: «Кто даст мне крылья,
как голубице, и полечу, и почию», и почти весь Псалтырь. Тут дело
не о мнениях, но об истине исторической.
Очевидно, мысль о Боге, Его свободной деятельности и неограниченной власти вполне сроднилась с душою еврея. Тут нет ни следа умствования, нет ни слабейшего признака сомнения. Пророк
рассказывает дела Божии просто и без оглядки на себя или на других, с такою же уверенностью, как происшествия вчерашнего дня,
случившиеся в виду всего мира. Пророк обращается к Богу с тою
верою, для которой невидимое видимо, и нет разницы между небом мысленным и землёю осязаемою. Это в них не мнение,
не убеждение личное, но корень и итог всей жизни, это явный плод
непрерывного, неизменного предания. Чистоты иранства перво-
169
бытного мы не можем искать нигде, кроме племени, которое само
представляет нам все признаки первобытности, точно так же, как
характера кушитского должно искать в странах, в которых он менее всего был подвержен влиянию иранскому, именно в Эфиопии
и в Мизраиме, и в отдалённых временах, которые предшествовали
почти всеобщему синкретизму религий.
Внимательное изучение верований, родившихся в Западном
Иране, смысл их обрядов и символических выражений представляют как общую характеристику свою поклонение духу и презрение или вражду к вещественному миру. Магизм менее мозаизма
и тифонизма выражает это направление мысли. Отсутствие обрезания и других положительных доказательств могло бы даже
навести сомнение на коренное сродство веры израильской и мидийской. Но, во-первых, точки их соприкосновения так многочисленны и сходство всех преданий и всего учения так велико, что
даже западная критика признала их взаимное влияние друг на друга, тогда как гораздо проще и естественнее было бы признать
их единство; во-вторых, обычай отдавать тела мертвецов на съедение животным, объяснённый мнимым желанием парсов и мидийцев соединиться с жизнию мира или питать собою живые существа, есть явное доказательство, что они в старину считали телесную оболочку человека чем-то скверным и недостойным его
духовного величия. Не овца и не корова или голубь, посвящённые
Ормузду, питаются трупами, но волки, коршуны или вороны, злые
творения злого Агримана. Злое злому и отдаётся. Таково значение
обряда. Что же касается до обрезания, оно чаще находится в землях кушитской Африки, чем в областях иранского учения. Перешло ли оно от Юго-Западной Азии с её колониями в Египет и к
колобам Эфиопским, оттуда ли оно принято Израилем и аравитянами, трудно решить. Не самый обряд определяет своё значение,
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]