Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Преодоление стереотипов Ф. М. Достоевский в восприятии польских писателей-эмигрантов ХХ века. Монография
.pdf
1.2. Поляки у Достоевского: между стереотипами и контрстереотипами
Здесь в роли «польского Прометея» выступает Конрад, который в завершение обращенной к Богу дерзкой речи бросает
богохульную фразу: «Не Отец вселенной Ты, а... Царь» [138,
s. 163], что оказывается наказуемым, поскольку душой Конрада сразу же после этого завладевают бесы.
Другим воплощением польского прометеизма в поэзии является творчество Юлиуша Словацкого, фанатичным
поклонником которого был Пилсудский. В 1927 году состоялось инициированное Пилсудским торжественное захоронение перевезенных из Франции останков польского поэта в королевской
усыпальнице Вавельского кафедрального собора в Кракове, в
ходе которого польский лидер произнес пламенную речь о
польском поэте. Выражением прометеизма Словацкого является его драматическая поэма «Кордиан» (1834), действие которой
происходит накануне восстания в 1829 году. Охваченный тираноборческим фанатизмом, герой Словацкого вынашивает замысел покушения на жизнь Николая Первого («коронационный заговор») во время его пребывания в Варшаве,
но в решающий момент Кордиана останавливает страх и галлюцинации, мешающие осуществить задуманное. Поэма Словацкого была написана примерно за 47 лет до
убийства Игнацием Гриневицким российского самодержца Александра Второго. Другим важным сюжетным поворотом этой «прометеевской» поэмы Словацкого является то, что несостоявшийся цареубийца Кордиан был приговорен к расстрелу, однако перед
самой казнью посыльный привозит бумагу с приказом императора о помиловании Кордиана, и это художественное событие «рифмуется» со знаменитым
делом петрашевцев 1849 года, в результате которого великий русский писатель, будущий
автор «Записок из Мертвого дома», был приговорен к расстрелу, замененному в последний момент каторгой и последующей ссылкой.
Историческое ясновидение Достоевского касалось широкого спектра вопросов, связанных с судьбой России в ХХ веке.
В том числе заслуживают внимания
его контроверсивные суж-
дения о «польском вопросе», среди которых встречаются суж-
41
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
дения, рассчитанные на далекую перспективу. На первый
взгляд, польский вопрос в публицистике Достоевского не является глобальной проблемой, а образы поляков в его художественном творчестве выполняют функцию эпизодических персонажей, как бы заставляющих усомниться в самой пользе
«медленного чтения» «польских» сцен Достоевского и углубленной рефлексии над ними. Однако
польская тематика в
творчестве Достоевского представляется недооцененной, а
рассмотрение творчества русского писателя сквозь «призму»
польского вопроса позволяет создать новую перспективу анализа и интерпретации его произведений.
Среди «польских» высказываний Достоевского в его публицистических работах есть такие, которые свидетельствуют
не о недооценке, а, наоборот, об опасности недооценки этой
темы. Например, таков
прогноз писателя по поводу последствий восстания 1863 года, ставшего серьезным испытанием
для польско-русских отношений: «Польская война — это война двух христианств, — пишет Достоевский, — это начало
будущей войны православия с католичеством, другими словами — славянского гения с европейской цивилизацией» [24,
т. 20, с. 170]. Здесь Достоевский оценивает значение польского восстания в мировом
контексте — но не в социально-политическом, а в метаисторическом. В прогнозе Достоевского, касающемся последствий восстания 1863 года, предвосхищается
сформулированная уже в наше время геополитическая теория
«столкновения цивилизаций» Хантингтона, о значении которой для имагологии говорилось выше. Как и Данилевский в
труде «Россия и Европа», Достоевский воспринимает возможные пути
примирения Польши с Россией в рамках панславизма, то есть концепции всеславянского единения под эгидой русского самодержавия. Однако примирение Польши с Россией
на этой основе Достоевским видится проблематичным, поскольку очевидным является противоположность русской и
польской идеи, ассоциируемой соответственно с Pax Orthodoxa
и Pax Latina, то есть, в терминологии Хантингтона, — с «пра-
42
1.2. Поляки у Достоевского: между стереотипами и контрстереотипами
вославной» и «западной» цивилизацией. Именно с точки зрения русско-польского идейного спора Достоевский отвергает
славянофильский оптимизм историка и публициста Михаила
Осиповича Кояловича, считавшего реальным польско-русское
примирение при восстановлении Польши в ее «этнографических» границах. «Тут идея, — возражает Достоевский Кояловичу, — идея латинства и западной цивилизации, идея — которую не
отдадут вам поляки за этнографическую Польшу…
Что в том, что поляки теперь слабы политически. Они идеей
сильны…» [24, т. 27, с. 66]. Смысловым акцентом этого диагноза Достоевского является предостережение от недооценки
идейной роли Польши в религиозных вопросах мировой истории. Примечательно, что Достоевский акцентирует идейную
составляющую рассматриваемого вопроса, более значимую в
мировоззрении, чем вопросы политической конъюнктуры.
его
Художественное восприятие польской темы у Достоевско-
го основывается на разграничении героев «миметического» и
«иронического» «модусов»
8
. Польские персонажи, реалисти-
чески достоверные герои «миметического модуса», представлены Достоевским в «Записках из Мертвого дома» (глава «Товарищи»), где фиктивный рассказчик Горянчиков создает
портреты некоторых польских сокаторжан, например М-кого
(Мирецкого), Ж-ского (Жоховского) и Б-ма (Бема), раскрывая
на примере поляков разные типы характеров, сочетающих в
себе возвышенное
и низменное и вызывающих у рассказчика
широкую гамму чувств — от настороженности и подозрительности до уважения и даже восхищения мужеством и стойко-
8
Здесь мы обращаемся к классификации Н. Фрая: «Если герой не
превосходит ни других людей, ни собственное окружение, то он является одним из нас: мы относимся к нему как к обычному человеку... это — герой низкого миметического модуса»; «Если герой ниже
нас по силе и уму, так что у нас
наблюдаем зрелище его несвободы, поражений и абсурдности существования, то тогда герой принадлежит ироническому модусу» [86,
c. 233].
возникает чувство, что мы свысока
43
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
стью духа. Здесь встречаются строки, позволяющие усомниться в справедливости польских упреков Достоевскому в бесчувствии к полякам: «...все они (польские заключенные. —
Л.
М.) были больные нравственно, желчные, раздражительные,
недоверчивые. Это понятно: им было очень тяжело, гораздо
тяжелее, чем нам. Были они далеко от своей родины» [24, т. 4,
с. 209—210]. По свидетельству Достоевского, русские каторжники сочувственно относились к полякам (здесь проявилось в
«Записках...» качество русской «всеотзывчивости», о котором
Достоевский говорил в Пушкинской речи), однако
эти чувства
не нашли отклика в душах польских заключенных, которые
«...видели в каторжных одно только зверство и не могли, даже
не хотели, разглядеть в них ни одной доброй черты, ничего человеческого» [Там же, с. 210], хотя и для этой польской озлобленности и ожесточенности Александр Петрович Горянчиков,
будучи всеотзывчивым русским
человеком, находил свое объ-
яснение и оправдание.
Образы поляков «иронического» или, точнее, карикатурносатирического плана наиболее выпукло представлены в романах Достоевского «Братья Карамазовы» и «Игрок». Основным
художественным средством, раскрывающим негативные качества этих персонажей, является литота, чему соответствует
уменьшительно-пренебрежительная форма этнонимов в романе «Игрок»: «В Париже и
на Рейне, даже в Швейцарии, за
табльдотами так много полячишек и сочувствующих им французиков...»9 [Там же, т. 5, с. 210].
В карикатурно-сатирическом восприятии Достоевского образуется польско-французский симбиоз, вызванный характерологической соприродностью представителей этих двух наций
в видении автора романа «Игрок». Помимо мелочности и корыстолюбия, Достоевский демонстрирует фальшивость «полячишек» и «французиков», стилистически реализуемую с помощью метафорических характеристик. Например, оценивая де
Брийе, рассказчик романа «Игрок» отмечает: «За
9
Подчеркивание здесь и во всем тексте наше. — Л. М.
столом фран-
44
1.2. Поляки у Достоевского: между стереотипами и контрстереотипами
цузик тонировал необыкновенно; он со всеми был небрежен и
важен. А в Москве, я помню, пускал мыльные пузыри» [24,
т. 5, с. 210]. Сходная метафора присутствует в романе «Братья
Карамазовы» в говорящей фамилии польского жениха Грушеньки «пан Муссялович» [Там же, т. 15, с. 102], орфографически искажающей фамилию Яна Мусяловича, одного из
польских сокаторжан Достоевского [50, с. 184]. Французские
коннотации (mousse — «пена» (фр.)) обнаруживают в фамилии
этого персонажа сему фальшивости: действительно, как во
время застолья
в Мокром, так и на судебном заседании Муссялович проявляет склонность к напыщенности и высокопарности, но в обеих сценах обстоятельства складываются настоль
для него неблагоприятным образом, что персонаж «сдувается», становясь как бы пустым местом в глазах окружающих.
Другую семантическую грань нелицеприятного изображения
поляков демонстрирует фамилия его спутника — Врублевский: с одной стороны, происхождение фамилии от wróbel —
«воробей» (польск.) создает комический эффект несоответствия между маленькими размерами птички и рослым, долговязым обладателем этой фамилии, а с другой — русская «народно-этимологическая» ассоциация польской фамилии Врублевский недвусмысленно указывает на любовь к деньгам как самого Врублевского, так и его спутника.
Художественная аксиология Достоевского, определяемая
оппозицией «почва» («подлинное») — «воздух» («фальшивое»), выражается высказыванием главного героя романного
наброска «Щедродаров» (1864): «Я не понимаю, как можно
стоять на воздухе, не чувствуя под собой почвы. Англичанин,
немец, француз, каждый тем и
сильны, что стоят каждый на своей собственной почве и что прежде всего они англичане, французы и немцы, а не отвлеченные общечеловеки... А вы отвлеченные, вы тени, вы — ничего... Вы чужие идеи. Вы — сон.
Вы не на почве стоите, а на воздухе. Из-под вас просвечивает»
[24, т. 20, с
. 116]. Утверждая, что любая самобытная нация
«стоит на собственной почве», Достоевский также говорит о
45
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
«стоянии в воздухе» как космополитической альтернативе
«почвенной» самобытности, и именно к этой альтернативе он
относит сущность таких персонажей, как де Брийе из романа
«Игрок», Муссялович из «Братьев Карамазовых», а также
представители русской либеральной интеллигенции из «романа-карикатуры» «Щедродаров».
Разоблачение ограниченности, фальши и примитивизма
сочетается у Достоевского с элементами
гротеска: карикатурные «польские» образы несут в себе демоническо-инфернальную угрозу, в большей мере характерную для романа «Игрок»
и в несколько меньшей — для «Братьев Карамазовых». Например, «бедный эмигрант», заискивающий перед бабушкой
Антонидой Васильевной после ее триумфа в казино, имеет
«змееподобные» повадки: «Madame la princesse... un pauvre expatrié... — увивалась около кресел одна личность в истаскан
ном сюртуке...» [24, т. 5, с. 266]. Демонизация польских персонажей в катастрофической сцене разорения бабушки определяется признаками анонимности и множественности как
проявлением «бесовского» начала: «И спросил его: как тебе
имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, ибо нас много» (Мк. 5:
8—9).
По сравнению с написанным в середине 1860-х годов романом «Игрок», в котором антипольская предубежденность
автора была определена недавно пережитым польско-русским
конфликтом 63-го года, «польская» сцена «Братьев Карамазовых», несмотря на присутствие в ней элементов карикатуры,
сатиры и даже гротеска, отличается большей сдержанностью.
При той же ограниченности и фальшивости, которую демонстрируют поляки «Братьев Карамазовых», эти пороки воспринимаются
уже не как «собственность» чужеземцев, а как
национально окрашенная разновидность общечеловеческих
пороков, свойственных также и представителям русского народа. Общий взгляд на кульминационную в романе Достоевского книгу восьмую «Митя», в которую входит «польский»
эпизод, демонстрирует то, что комический «дуэт» — пан Мус-
-
46
1.2. Поляки у Достоевского: между стереотипами и контрстереотипами
сялович и сопутствующий ему Врублевский — композиционно вписывается в «круг ада», составленный из мошенников,
плутов и авантюристов: это «старый купчишка, развратный
мужик и городской голова» Иван Кузьмич Самсонов с лицом
«как у истукана» [24, т. 14, с. 334], купец-лесоторговец Горсткин по прозвищу Лягавый, которому надо смотреть на бороду,
чтобы понять, плутует
ли он или говорит правду, и, наконец,
хозяин двора в Мокром Трифон Борисыч, «имевший дар
быстро изменять лицо свое на самое подобострастное выражение, когда чуял взять выгоду» [Там же, с. 373]. Этот ряд личин, масок, предстающих перед Митей в период его хаотических метаний, подобен комическо-гротескному аду поэмы Го
голя «Мертвые души», в которой, как известно, представлены
персонажи «один пошлее другого» [16, т. 5, с. 469], и странствующий герой которого, подобно мечущемуся Мите Карамазову, вправе сказать словами Ницше: «Поистине, друзья мои, я
хожу среди людей как среди обломков и отдельных частей человека!» [66, т. 2, с. 100]. Гоголевский код книги «Митя» подчеркнут самим автором — в главе «Прежний и бесспорный»
на фоне скучающей польской пары вниманием окружающих
завладевает помещик Максимов, комически-честолюбиво рекомендующийся «тем самым» помещиком Максимовым, который был высечен Ноздревым, самым эксцентричным героем
поэмы Гоголя «Мертвые души».
Польский избранник Грушеньки Муссялович на протяже-
нии всей «польской» сцены книги восьмой «Митя
» присутствует в анонимном качестве, однако его анонимность компенсируется выделенным курсивом и, следовательно, особо
значимым местоимением: «На диване сидел он…» [24, т. 14,
с. 375], позволяющим провести аналогию между поляком Муссяловичем и одним из главных героев романа Федором Павловичем Карамазовым. В выстраиваемой Достоевским хронологической последовательности инфернальных событий явление
польского
жениха Грушеньки следует почти сразу за смертью
Федора Павловича, хотя сам Митя в тот момент еще не знает о
-
47
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
кончине отца. В Митином сознании возникают определенные
аналогии между отцом и поляком. «Прежний и бесспорный»
избранник Грушеньки есть фантомный, инобытийный «отец»
Мити Карамазова. Оба, Федор Павлович и поляк, — соперники Мити за сердце Грушеньки, к обоим Митя испытывает
сходные чувства — ревность и, следовательно, неприязнь.
И по отношению к Федору Павловичу, и
по отношению к поляку это проявляется в отвращении, которое при виде Федора
Павловича приобретает крайнюю степень: «Весь столь противный ему профиль старика, весь отвисший кадык его, нос
крючком…» [24, т. 14, с. 354], в то время как при созерцании
поляка («обрюзглое... лицо», «два претоненькие востренькие
усика, нафабренные и нахальные», «дрянненький паричок»
[Там же, с. 378]) Митя пытается сдерживать подобное отвращение: «“Ну что же такое, ну и хорошо, что он курит трубку”,
созерцал Митя… “значит так и надо, коли парик”, блаженно
продолжал он созерцать» [Там же].
В Митином подсознании Муссялович становится «отголоском», «эхом» Отца, существование поляка является призрачным, он выступает
в роли «двойника», тени, «привидения» Отца. Уже после главы «Прежний и бесспорный» «он» в
романе Достоевского сюрреалистически превращается в
«оно»: «Теперь с одним по крайней мере привидением, страшилищем покончено: этот ее “прежний”, ее бесспорный, фатальный человек этот исчез, не оставив и следа. Страшное
привидение обратилось вдруг во что-то такое маленькое, такое
комическое: его снесли руками в спальню и заперли на ключ.
Оно никогда не воротится» [Там же, с. 394]. Обращает внимание оборот «по крайней мере», означающий
, что Мите удалось
одержать победу над одним из «привидений» — поляком Муссяловичем, в то время как другое «привидение, страшилище» —
отец Мити Федор Павлович — остается непобежденным, и, как
демонстрирует дальнейший ход событий, именно со смертью
отца связаны все судебные «мытарства» Мити Карамазова.
48
1.2. Поляки у Достоевского: между стереотипами и контрстереотипами
Посмертный образ Федора Павловича приобретает полонизированный колорит. Об этом свидетельствует странная
фраза прокурора Ипполита Кирилловича, сказанная невпопад
о Федоре Павловиче Карамазове: «…ведь мы все его знали:
“Он между нами жил”…» [24, т. 15, с. 124], — начало известного стихотворения Пушкина о Мицкевиче. К Мицкевичу,
естественно, Федор Павлович не имеет никакого отношения,
но
показательно то, что образ этого героя Достоевского сближается с одним из культурных символов «польскости», хотя
это интертекстуальное сближение представляется спонтанным
и лишенным какой-либо логики.
В романе «Братья Карамазовы» польская тема ориентирована на кардинальный архетип всего произведения — архетип
Отцовства, связанный в мировой культуре с представлением о
порядке мира и
мировой иерархии. В связи с этим обращает на
себя внимание факт, что Витольд Гомбрович читал «Братьев
Карамазовых» сразу же после завершения работы над романом
«Транс-Атлантик», в котором утверждалась идея противопоставления традиционному польскому культу Отчизны созданного Гомбровичем неомифа «Сынчизны», то есть Америки как
земли сынов. Не случайно в
эпилоге «Братьев Карамазовых»
рождается мысль о бегстве Мити именно в Америку, однако
сам герой отвергает эту мысль, отдавая предпочтение перед
«сынчизной» земле отцов («Россию люблю, Алексей, русского
бога люблю...»).
В главе «Прежний и бесспорный» польская тематика раскрывается через ряд компрометирующих эпизодов: рассказ
Максимова о женитьбах русских военных на польских
«паненках», шулерская игра в карты со вставным рассказом Врублевского об увенчавшейся успехом игре «на хонор» некоего
Подвысоцкого, наконец, конфиденциальный разговор Мити с
Муссяловичем и Врублевским, оборачивающийся скандалом и
заключением поляков в отдельной комнате. Особое место в
этой цепи занимает двойной тост Мити за Польшу и за Рос-
отражающий широту души Мити Карамазова, его всече-
сию,
49
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
ловеческую готовность, как было сказано Достоевским в
Пушкинской речи, «вместить в нее (в свою душу. — Л.
М.) с
братскою любовию всех наших братьев». С польской стороны
главную роль в этом эпизоде играет Врублевский, видимо, более патриотичный, чем Муссялович. Его поправка ко второй
части тоста: «За Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года» [24, т. 14, с. 383], задевшая Митю, отражает, с русской точки зрения, неготовность
поляков ответить столь же
широким жестом на русский призыв к братству, а с польской
точки зрения напоминает о польской травме, связанной с разделами Польши в конце XVIII века, в которых принимала участие Россия: «— Але не можно мець слабосьци до своего
краю? — возгласил он (Разве можно не любить своей сторо-
?)» [Там же]. Это пояснение Врублевского является един-
ны
ственным моментом, в котором поляк раскрывается в «Братьях Карамазовых» не так уж плохо — им руководит патриотическое чувство. Здесь польский персонаж апеллирует к русским слушателям, выражая отдаленную надежду на то, что
польский патриотизм будет оправдан представителями другого народа, в данном
случае — русского.
Этот эпизод, с двойным тостом Мити за Польшу и Россию,
едва не обернувшимся скандалом, образует параллель с документальным рассказом молодого Жеромского в «Дневнике» об
инциденте в польской гимназии, который произошел между
местными гимназистами и их русским одноклассником Шубиным, переставшим с того момента быть другом автора. Шубин
возмутился тем, что один из товарищей читал молитву попольски, и в оскорбительной форме потребовал у того перейти
на русский, чем, в свою очередь, вызвал возмущение польских
сверстников, вылившееся в поток оскорблений. По этому печальному поводу Жеромский изрекает сентенцию, противоречащую коммуникативной функции выше цитированного риторического вопроса Врублевского
в «Братьях Карамазовых»:
«Патриотизм имеет против себя то, что он не способен понять
того же патриотизма в представителе другого народа» [164,
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]