Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Преодоление стереотипов Ф. М. Достоевский в восприятии польских писателей-эмигрантов ХХ века. Монография
.pdf
1.1. Стереотип «поляка Достоевского» в польском культурном и литературном сознании
сов интеграции и дробления» [88, с. 39] и, как следствие, возникновения «сложного, разнообразного и многоуровневого
порядка, который сильно напоминает средневековый» [Там
же, с. 37], Хантингтон следует за концепцией «нового средневековья», создателем которой был Николай Александрович
Бердяев, автор одноименной работы 1918 года. Главной причиной межцивилизационных осложнений на рубеже ХХ и ХХI века
, по Хантингтону, является возрастающая значимость вопроса об идентичности по линии противопоставления «свой» —
«чужой».
Начиная со Средневековья, Россия и Польша являются частями двух цивилизационных миров, соответственно восточнохристианского и западнохристианского, и это «пограничье»
двух христианских европейских цивилизаций наложило долгосрочный отпечаток на развитие двусторонних социальнополитических, культурных и литературных
отношений. Однако вопреки конфликтогенности такого соседства, отмеченной
Хантингтоном как общее правило мировой геополитики, для
русско-польского «пограничья» характерно не менее устойчивое историческое сознание общих праславянских корней и
связанной с этим языковой общности, проявляющей на разных
этапах русско-польской истории как возможный ресурс взаимопонимания и снятия противоречий в
сфере культуры, в том
числе словесности. На этот ресурс указал, например, Мицкевич в парижском курсе лекций по славянской литературе
(1840—1844): «Язык и литература создают единственный связующий узел между нашими народами; благодаря литературе
мы чувствуем себя братьями и сынами одной родины… Только здесь без взаимного недоверия могут встретиться поляк
и
русский, чех-гусит и чех-католик, моравский брат и монах с
горы Афон, иллириец, пишущий на глаголице, и серб, пишущий на кириллице, литвин и казак» [135, t. XVIII, s. 23].
Хантингтон адаптирует к историческим реалиям начала
ХХI века теорию локальных цивилизаций Николая Яковлевича
Данилевского, Освальда Шпенглера, Арнольда Тойнби. В труде
«Россия и Европа»
Данилевский дал точную характеристику
21
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
массового сознания, актуальную для имагологических исследований межнациональных литературных отношений, в том
числе русско-польских: «Сообщить массе даже нерядовых сословий новые убеждения или изменить старые ее убеждения
отдельному писателю или журналу почти невозможно. Это
труднее, чем пробуравить скалу. Масса людей, не имея ни времени, ни склонности, ни способности к
продолжительному
упорному мышлению, одарена, так сказать, отражательной силою по отношению к действию самых логических, самых
красноречивых убеждений. Хоть кол на голове теши, она всетаки будет держаться своего, извека ей переданного, привычного и действием общественной среды ей усвоенного» [21,
c. 281—282].
Выдвинутый Данилевским тезис о том, насколько трудно и
даже практически
невозможно изменить устоявшиеся общественные представления, привычки и традиции, предвосхищает отдельные положения не только теории «столкновения цивилизаций» Хантингтона, но и концепции стереотипов Уолтера Липпмана. Американский журналист, вызвавший в научной
мысли ХХ и XXI века рост интереса к проблеме стереотипов в
массовом сознании (в том числе в литературе как
одной из
форм общественного сознания), понимал под стереотипом
продукт «псевдосреды» [51, с. 38], выполняющий, с одной стороны, когнитивную функцию «экономии усилий» [Там же,
с. 101]), а с другой стороны, культурно-аксиологическую функцию «бастиона нашей традиции» — «укрывшись за стенами
этого бастиона, мы можем чувствовать себя в безопасности»
[Там же, с. 109]).
Идея устойчивости
стереотипов и их определяющего значения для культурной традиции экстраполируется в область
художественно-словесного творчества, о чем верно пишет нидерландский имаголог Дж. Леерсен, рассматривающий «этнообразы» в контексте культурной семиотики и поэтики литературы: «Репрезентации национальных типов (этнотипов) не измеряются эмпирически как объективно существующие signifié.
Это дискурсивные объекты: нарративные
тропы и риториче-
22
1.1. Стереотип «поляка Достоевского» в польском культурном и литературном сознании
ские формулы» [128, s. 12]. Более того, Дж. Леерсен подчеркивает значимость в межкультурной и межлитературной коммуникации понятия «метаобраза» («meta-image») как особой
разновидности этностереотипов, которые не являются отражением объективной картины мира, а «существуют исключительно через приписывание другим способа, каким они, по
нашему мнению, смотрят на нас» [Ibid., s. 21]. Ученый не без
оснований полагает, что
«метаобразы» (метастереотипы5) во
многих случаях усиливают межэтническую напряженность:
«Во время конфликта такие импутации характеризуют тревожный недостаток доброй воли: мы убеждены в том, что другие
повинны в недоброжелательности, что они лишены здравого
смысла и питают к нам глубокую неприязнь, и не отдаем себе
отчета в том, что это мы сами порождаем ту
же самую недоброжелательность и неприязнь через приписывание ее другим»
[Ibid.]. Однако, по Дж. Леерсену, существует и «мягкая» разновидность «метаобразов», не носящих конфликтогенного характера, а служащих «инструментом иронической презентации предрассудков действительных и прогнозируемых» [Ibid.].
Согласимся с предположением нидерландского ученого о том,
что изучение «метаобразов» станет в ближайшем будущем
«
одним из многообещающих перспектив имагологических ис-
следований» [Ibid.].
Без рассмотрения «метаобразов» (метастереотипов) русско-польские литературные отношения, равно как и отношения между самыми разными народами и странами в «зеркале»
имагологии, не могут быть всесторонне осмыслены, поскольку, изучая роль этностереотипов в литературном и культурном
сознании, исследователь не может обойти вниманием вопрос
как «метаобразы» (метастереотипы), комбинируясь с автостереотипами и гетеростереотипами, определяют восприятие разными национально-этническими культурами друг друга.
В русской классической литературе XIX века, в том числе
в произведениях Достоевского, образы Польши и поляков тра-
5
Для сравнения см. определение «метастереотипа»: «представление че-
ловека о стереотипах другой группы относительно своей» [64, c. 218].
,
23
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
диционно не играют приоритетной роли. Впрочем, «польский
вопрос» в русской литературе является частным примером
вопроса об иностранцах вообще, которые, как правило, присутствуют в текстах русской классики в качестве малозначительных клишированных персонажей, играющих маргинальную роль в решении социальных, психологических, моральноэтических, религиозных и философских вопросов глобального
характера, поставленных нашей
словесностью. В связи с этим
представляется не вполне соответствующим действительности
мнение А.
П. Забровского: «Едва ли найдется другая такая ли-
тература, как русская, которая была бы так густо заселена героями — иностранцами» [27, с. 87]. Наоборот, для русской
литературы XIX века образ иностранца представлялся сравнительно редким явлением, если ее сопоставлять, например, с
польской литературой, и это различие обусловлено историческими и социокультурными факторами. Кроме того
, русская
литература более поглощена вопросами мирового масштаба, в
которых проблеме разграничения «чужого» — «своего», а также скрупулезного осмысления роли и места «чужого» не находилось достаточного места. Несмотря на ориентированность
русского культурного сознания на проблему диалога России и
Европы, по-разному решавшуюся славянофилами и западниками, сосредоточенный анализ образа иностранца,
постижение
его менталитета и культурных установок не относились к приоритетным задачам русской литературы.
Эмпирика отечественной словесности, углубляющейся прежде всего в свой родной мир и привлекающей эпизодические
фигуры иностранцев для создания контраста русским персонажам, парадоксально соотносится с тезисом Достоевского в
его знаменитой Пушкинской речи, прочитанной 8 июня 1880 года, о
всемирной отзывчивости русского народа, обладающего,
по убеждению писателя, уникальной способностью «почти с
самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия» [24, т. 26, с. 147]. Однако эта способность, о которой говорит Достоевский, ближе симпатии,
чем эмпатии, в смысле того разграничения, которое проводит
24
1.1. Стереотип «поляка Достоевского» в польском культурном и литературном сознании
между этими понятиями теоретик межкультурной коммуникации Милтон Беннетт. «Всечеловечность» русских, по
Достоевскому, является основой идеологии народного христианства, включая в себя выраженное в Евангелии «золотое правило» морали: «...как хотите, чтобы с вами поступали люди,
так поступайте и вы с ними» (Мф. 7: 12). Достоевский делает
акцент не на сосуществовании различного, а
на способности
«извинять и примирять различия», то есть само противопо-
ставление «свой» — «чужой» в таком понимании становится
диагнозом несовершенства в международных делах, и в преодолении этого несовершенства писатель видит сокровенный
смысл русской идеи: «...стать настоящим русским и будет
именно значить: стремиться внести примирение в европейские
противоречия уже окончательно, указать
исход европейской
тоске в своей русской душе, всечеловеческой и всесоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев,
а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово
великой, общей гармонии, братского окончательного согласия
всех племен по Христову евангельскому закону!» [24, т. 26,
с. 148]. Формула русской идеи по Достоевскому является
христоцентричной, перекликающейся с общечеловеческой проповедью апостола Павла: «Где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но
все и во всем Христос» (Кол. 3: 11). Христоцентрическая программа «примирения противоречий» также предполагает снятие частных национально-этнических дискурсов, провозглашая приоритет универсального над партикулярным. Показа
-
тельно в этом отношении восприятие Достоевского польскими
читателями, в сознании большинства которых проповедь всечеловечности, содержащаяся в Пушкинской речи, трудносоотносима с проявлениями антипатии к Польше и полякам, выразившейся в карикатурных образах представителей этого народа в ряде произведений Достоевского, и именно это рецептивное противоречие является признаком метастереотипности
как
25
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
определяющего фактора восприятия творчества Достоевского
в Польше. Например, в статье «Русское влияние на польскую
душу» (1913) польский философ Мариан Здзеховский, выступая с этноцентрической точки зрения, категорично утверждает, что действительное отношение русских писателей, в том
числе Достоевского, к иностранцам резко противоречит провозглашаемой Достоевским «всеотзывчивости»: «Не всечеловечность поражает нас в
русских, а наоборот, узость духовная,
недостаточность чувства для понимания других народов».
Примером такой «неотзывчивости», по Здзеховскому, может
служить то, что «в романах Достоевского поляк — это всегда
хвастун и фразер, или трус, или и то и другое; немногим лучше изображает Толстой французов» [162, s. 502]. Польский
философ-публицист упрекает русских писателей, например, и
за то, что они «прошли мимо» описания образа жизни народов
Крайнего Севера — якутов и чукчей, что сделали за них польские писатели-ссыльные Адам Шиманьский и Вацлав Серошевский.
Более радикальным вариантом метастереотипного восприятия Достоевского в свете карикатурных образов поляков
можно считать творчество Стефана Жеромского (1864—1925),
который, испытав очевидное влияние со
стороны русских писателей, в том числе Достоевского, обладающего «страшным
искусством отгадывания человеческих мыслей» [164, s. 272],
воспринимает гений писателя в рамках тезиса Н. К. Михайловского о Достоевском как «жестоком таланте». «Измучил
меня Достоевский, — делится молодой Жеромский своими
впечатлениями от «Братьев Карамазовых». — Это ад, по которому влачится автор... Это не роман —
это тяжелый труд, каторга» [Ibid., s. 419]. В зрелом творчестве Жеромский также
довольно часто упоминает имя автора «Братьев Карамазовых»,
но эти упоминания красноречивы с точки зрения негативных
метастереотипов «поляков у Достоевского». Например, в рецензии «Судья-обруситель» (1892) на роман Николая Покров-
26
1.1. Стереотип «поляка Достоевского» в польском культурном и литературном сознании
ского «Бледнов» Жеромский утверждает: «Достоевский —
этот мистик альтруизма, поэт сострадания, как его называет
Брандес, ненавидел поляков не хуже Каткова и издевался над
пороками даже тех, которые гибли в сибирских рудниках»
[131, s. 2]. В романе «История греха» устами графа Бодзанты
Достоевский назван «самым ожесточенным врагом» Польши и
поляков, хотя при этом Жеромский признается,
что Достоевский отдавал должное мужеству и стойкости польских каторжан в «Записках из Мертвого дома» [163]. В очерке «Снобизм
и прогресс» Жеромский выражает двойственное отношение к
Достоевскому, с одной стороны, считая его «безошибочным
визионером человеческой личности», но, с другой — называя
Достоевского «духовным отцом черной сотни, чисто московским мистиком, ожесточенным пророком
, на предсказания которого действительность наскоро дала ответ, вычеркивая букву за буквой, так что (в итоге. — Л.
М.) не осталось ни одного
знака, ни одного штриха» [166].
Еще до того в романе Жеромского «Краса жизни» устами
главного героя Петра Розлуцкого дана однозначно отрицательная оценка Достоевскому, практически тождественная негативной формулировке из статьи «Снобизм и прогресс»:
«...певец власти, создатель российской государственной мистики века сего! Можно даже сказать
: духовный отец “черной
сотни”... Все, что ни предсказывал этот пророк, исполнилось
или исполнится, но наизнанку, наоборот» [165, s. 123]. В том
же романе Жеромский предпринимает интертекстуальную
провокацию, создавая образ Татьяны Поленовой, имя которой
вызывает ассоциацию с пушкинской героиней «Евгения Онегина», представлявшей собой, в классической интерпретации
Белинского, «тип русской женщины» или, как уточняет
Достоевский в выше цитировавшейся Пушкинской речи, «тип положительной и бесспорной красоты в лице русской женщины»
[24, т. 26, с. 143]. Полностью сознавая высокую прецедентность имени «Татьяна» в русском культурном сознании, Же-
27
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
ромский создает образ генеральской дочки Татьяны Поленовой с явной целью уязвить русского читателя кощунственным
обращением с этим «святым именем». Например, писатель
вводит сцену, внешне подобную эпизоду из «Евгения Онегина», но, в сущности, глубоко противоположную ему: желая
разгадать загадку человека, в которого влюблена, Татьяна Поленова заглядывает в его книги
тавшись в поэмы Байрона с пометками Онегина
. Но если Татьяна Ларина, вчи-
6
, спокойно
разгадывает «загадку», то реакция Татьяны Поленовой, прочитавшей стихотворение Мицкевича, в сопоставлении с онегинским текстом, непредсказуема и даже неадекватна: «Она разорвала эту книгу поэзии и стала выдирать, комкать листы, плевать трижды, четырежды, пятикратно в одно и то же место, в
одни и те же стихи» [165, s. 174].
Жеромский
превращает свою героиню в патологическую
полонофобку, что, в свою очередь, толкает ее на преступный
путь: исповедуясь перед главным героем романа Петром Розлуцким, Татьяна рассказывает ему об одном его соотечественнике — презренном предателе, шпионе, доносчике, которого
она… убила собственными руками. Под пером Жеромского
классический «тип русской женщины» трансформируется в
карикатурно-гротескный
образ патологически неуравновешенного и криминального субъекта. Трудно назвать этот ход полемикой или даже пародией — это своего рода литературная
«месть» сразу двум классикам русской литературы — Пушкину и Достоевскому, за «антипольский», по мнению Жером-
6
Кстати, имя Байрона появляется и в романе «Краса жизни» — тоже
в связи с загадкой личности главного героя. Гипотезу о байроническом происхождении странного поведения Розлуцкого высказывает
генерал Поленов в разговоре с ним, однако Розлуцкий отвечает почти по-лермонтовски: нет, я не Байрон… Ср.: «Г-н генерал, Вы постоянно
бросаетесь в меня словом “герой” как каким-то ругательством.
Ну и пусть, да, я герой. — Байроновский, или какой-то другой? —
Какой-то другой… — сказал Петр, глядя ему прямо в глаза» [165,
s. 161].
28
1.1. Стереотип «поляка Достоевского» в польском культурном и литературном сознании
ского, пафос их творчества. Это также пример деструктивной
метастереотипности, доводящей межнациональную конфликтность до экстремальной «температуры».
По мнению Л. Язукевич-Оселковской, если для Жеромского «вера в свой народ русского писателя, являющаяся абсолютным проявлением неудержимого национального оптимизма... должна была вызвать не только решительное несогласие,
но и горький сарказм, доходящий
до обвинения в демагогии»
[122, s. 276], то современник Жеромского Станислав Бжозов-
ский (1878—1911) воспринял проповедь всечеловечности у
Достоевского с бóльшим пониманием: «Проницательность
(Бжозовского. — Л.
М.)... позволила ему понять конструктив-
ное содержание этой идеи Достоевского, поскольку он увидел
необходимость воплощения ее творческих элементов в сознании других народов, в том числе своего собственного» [Ibid.,
s. 275]. Созданная по мотивам произведений Достоевского поэма в прозе Бжозовского «Теодор (sic. — Л.
М.) Достоевский:
из мрака русской души» («Teodor Dostojewski: z mroków duszy
rosyjskiej», 1906) передает метафизический универсализм Достоевского, но, как и рассмотренное нами выше творчество Жеромского, не свободна от «стигмы» польско-русской «распри».
Объяснение «критических акцентов по отношению к мессианской идеологии Достоевского» Ф. Селицкий вполне правдоподобно находит в том, что «влияние (на Бжозовского. —
. М.) могла оказать недавно подавленная революция 1905 го-
Л
да» [151, s. 95]. В поэме Бжозовского в форме лирического
монолога поднимаются «проклятые вопросы» мирового масштаба, которые, с одной стороны, напоминают бунт Ивана
Карамазова, а с другой — имеют много общего с богоборческой инвективой Конрада из III части поэмы «Дзяды» Мицкевича: «И Тебя, Боже, спрашиваю, /
Знал ли ты, / Чертя план
творения, / О боли ребенка, паренька, / Который видит, / Как
отца за бороду тащат, / Как плюют ему в лицо / Среди смеха. /
Я тебя спрашиваю, победоносный, ясный Боже, / Знал ли ты, /
Когда человека задумал, / Об отце, который в сенях / Стоит /
29
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
И у дочери просит / Грош, добытый ее позором, / Грош, цену
ее стыда» [101, s. 50]. Но Бжозовский обращается также и к
проблематике русской трагедии, выдвигая на первый план
концепт «русского Бога», «русского Христа», присутствующего в отечественной поэзии «золотого века» и отраженного в
словах Мити Карамазова у Достоевского: «Россию люблю,
Алексей, русского Бога люблю
...» [24, т. 15, с. 186]. В противоположность этим словам, Бжозовский вкладывает в уста
вымышленного им Достоевского следующие слова: «Ты ужасен! / Ты благословил Грозного, / Когда дружины опричников /
Лили реками кровь! / Перед Тобой в молитве сложил ладони, /
Кровью детей Праги обагренные, / Суворов. / Ты смотрел в
душу Муравьева...» [101, s. 22—23]; «И уже понимаю, Христе, /
Знаю уже, /
Почему твой лик в кровь смотрит / Со странной
улыбкой. / Ужасен Русский Бог» [Ibid., s. 29].
Оригинальная трактовка религиозной философии Достоевского в творчестве Бжозовского оказала сильное влияние на
достоевистику Чеслава Милоша (см. 2-ю главу настоящего
исследования). В целом, очень своеобразное, порой далеко отходящее от оригинала восприятие Достоевского в Польше является специфической, эмоциональной
, доходящей даже до экзальтации частью исторически сформировавшегося образа Достоевского на Западе, связанного со стереотипным восприятием России и русских. По-своему интерпретированный образ
«западного» Достоевского, рассматривающегося в контексте
идей Ницше, Фрейда, Кафки, Камю, Сартра и многих других
видных деятелей западной культуры, не тождествен собственно «русскому» Достоевскому, взгляды
которого — идеологические, психологические, этические и религиозные, нельзя рассматривать вне контекста общественного и духовного
климата России XIX века, сформировавшего личность писателя. Полностью справедливо суждение А.
Л. Бема: «Понять До-
стоевского вне русской литературной традиции невозможно, и
это не только в чисто формально-литературном смысле, но и в
его литературно-идейной проблематике» [68, с. 6].
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]