Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Преодоление стереотипов Ф. М. Достоевский в восприятии польских писателей-эмигрантов ХХ века. Монография
.pdf
1.1. Стереотип «поляка Достоевского» в польском культурном и литературном сознании
Учитывая то, что Достоевский часто критически высказывался об иностранцах, восприятие русского писателя на Западе
отмечено фактором метастереотипности — устойчивыми представлениями о предрассудках Достоевского по отношению к
западным европейцам, доходящих до национализма и ксенофобии. Показательна в этой связи польская традиция рецепции Достоевского, которая, следуя в русле западной традиции
двойной
интерпретации Достоевского — как великого психолога и экзистенциального мыслителя, с одной стороны, и националистически настроенного идеолога-публициста, с другой, характерна предсказуемой и понятной чувствительностью
к «полонофобской» проблеме.
В исследование генезиса польского восприятия Достоевского в ХIX веке существенный вклад внес Марек Ведеманн —
автор монографии «Полонофил или полонофоб? Федор
Достоевский в польской словесности 1847—1897 гг.» (2010). Альтернативный вопрос в названии монографии указывает на попытку преодоления бытующих в польско-русском дискурсе
метастереотипов — оспаривания «эффектной, но не подкрепленной никакими выводами тезы Александра Брюкнера, якобы после 1831 года, и тем более после 1863 года, вследствие
заострения русско-польского конфликта “уже не только
книги,
но и вся великая литература великого народа была выставлена
у нас на index librorum prohibitorum”» [161, s. 10]. Реконструируя историко-литературный контекст польской рецепции Достоевского, в том числе переводов его произведений на польский язык, М. Ведеманн констатирует, что еще при жизни Достоевского польские критики, как правило, проходили мимо
«антиполонизма» Достоевского
, делая акцент на народниче-
ских симпатиях писателя и даже предполагая в нем полонофильские симпатии в связи с фактом публикации в журнале
братьев Достоевских «Время» статьи Н.
Н. Страхова «Роковой
вопрос» (1863), ставшей причиной даже закрытия этого периодического издания. Согласно М. Ведеманну, оглушительный
успех русской литературы в Западной Европе конца XIX века
31
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
усилил интерес в Польше к русским писателям, в том числе к
автору «Преступления и наказания». Специфично, однако, то,
что популярность Достоевского в Польше парадоксальным образом пришла не с Востока, а с Запада, и поддерживалась она,
прежде всего, декадентско-модернистскими литературными
кругами (например, Станиславом Пшибышевским, Станиславом Бжозовским, Тадеушем Налепиньским), в
то время как
патриотическо-консервативная среда (в лице, например, Станислава Тарновского) связывала Достоевского со свойственными декадансу мрачными, болезненными настроениями и
психологическим кризисом, противопоставляя «чужому» Достоевскому «своего» Сенкевича, творчество которого, наоборот, воспринималось символом оптимизма и душевного здоровья. Однако М. Ведеманн приходит к выводу, что, несмотря
на «
вторичность» польского интереса к Достоевскому по сравнению со странами Запада (прежде всего Францией и Германией), в Польше открывается «свой» Достоевский, в творчестве которого не меньшее значение, чем романы «великого
пятикнижия», представляют «Записки из Мертвого дома» —
произведение, близкое по тематике польской ссыльно-каторжной литературе XIX века, в том числе
«Очеркам» («Szkice»,
1887) молодого на тот момент писателя Адама Шиманьского,
комплиментарно сопоставляемого многими польскими критиками с Достоевским.
«Записки из Мертвого дома» («Wspomnienia z martwego
domu (w katordze)») были переведены на польский язык до-
вольно поздно — в 1897 году — известным польским литературоведом Юзефом Третьяком. Обращение внимания именно
на это произведение Достоевского определено «горизонтом
ожиданий», сложившимся в польской
литературной традиции
XIX века. В предисловии к переведенной им книге Достоев-
ского Ю. Третьяк утверждает, что «Записки из Мертвого дома» привлекательны своим реалистическо-объективистским
началом, в том числе пристальным вниманием к сценам из
народной жизни, чем они выгодно отличаются от психологи-
32
1.1. Стереотип «поляка Достоевского» в польском культурном и литературном сознании
ческих романов писателя. По резонному утверждению М. Ведеманна, «...чтобы обосновать свое решение открыть для родной литературы одно из произведений этого славного — но
вместе с тем и ославленного — писателя, Третьяк должен был,
по крайней мере отчасти, переломить негативный стереотип,
выражающийся в емкой формуле “жестокий талант”» [161,
s. 228—229]. Ю. Третьяк также не
проходит мимо того внимания, которое автор «Записок из Мертвого дома» уделил судьбе
польских каторжан, а также мимо факта «перекрестной» публикации — изданных в 1896 году, почти синхронно с польским переводом «Записок...» Достоевского, «Воспоминаний
сибиряка» («Wspomnienia sybiraka») Юзефа Богуславского —
польского сокарторжанина Достоевского, обозначенного в его
«Записках...» литерой «Б.». Вероятно, «Воспоминания сибиряка»
послужили основой для компилятивного сочинения Шимона Токажевского (в «Записках...» Достоевского — «Т.»)
«В Сибири» («Na Sybirze»), изданного уже через несколько
десятков лет после смерти автора — в 1920 году. Мемуарные
свидетельства Богуславского — Токажевского стали основой
устойчивого метастереотипного восприятия личности и творчества Достоевского в польском общественном мнении: «Был
это москаль в полном смысле слова;
поляков он ненавидел, о
себе говорил (поскольку и по чертам лица, и по фамилии, увы,
было видно польское происхождение), что если бы узнал, что
в его жилах течет хоть капля польской крови, то он тотчас
приказал бы ее выпустить... Неоднократно он высказывался
подобным образом: “Только тогда я буду счастлив, когда уви
-
жу все соседние народы под владычеством царя”» (цит. по:
[Ibid., s. 246]). Мимо этих суждений польских каторжан, веро-
ятно, не прошли ни Жеромский, ни Бжозовский, ни многие
писатели последующих эпох, так или иначе обратившиеся к
творчеству Достоевского.
В связи с устоявшейся метастереотипизацией Достоевско-
го в Польше характерен высокий эмоциональный «градус»
33
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
восприятия его творчества в первые десятилетия ХХ века. Для
периода межвоенного двадцатилетия и тем более послевоенного периода характерна бóльшая степень исторической дистанции и связанное с этим преобладание рационального начала над эмоциональным. Возникло стремление не столько выразить спонтанное отношение к идеологии Достоевского, идущей вразрез с чаяниями
польского национально-освободительного движения, сколько осмыслить морально-философские и,
более того, религиозно-философские мотивы негативного восприятия поляков в творчестве Достоевского. Выяснению мировоззренческих причин «полонофобии» Достоевсокого видный эссеист Ежи Стемповский посвятил небольшое исследование «Поляки в романах Достоевского» («Polacy w powieściach Dostojewskiego», 1931). Стемповский проводит весьма
остроумный опыт стыкования частного и
общего — польской
темы, занимающей в прозе писателя определенное место, с базовыми положениями его христианско-экзистенциальной философии. Не высказываясь прямо, автор затрагивает одну из
смысловых доминант православной традиции в творчестве
Достоевского — идею апокатастасиса, понятого как всеобщее
прощение грешников и восстановление райского догреховного
состояния тварной природы. Например, в романе «Братья
Карамазовы» отголоски этой мысли есть в многочисленных повествовательных вставках — в жизнеописании старца Зосимы,
рассказанном им самим, в кратком пересказе Иваном древнерусского апокрифа «Хождение Богородицы по мукам», в «басенке» Грушеньки о луковке, в народной «легенде» о сошествии Христа в ад, пересказанной ямщиком Андреем. Соотнося теологическую концепцию
апокатастасиса с прямолинейным решением польской темы у Достоевского, Стемповский
вполне осознанно ставит мировоззренческие постулаты Достоевского на грань нонсенса: «Читатель выносит вполне
определенное впечатление, что из общего спасения всех униженных — Мармеладова, генерала Иволгина, капитана Лебяд-
34
1.1. Стереотип «поляка Достоевского» в польском культурном и литературном сознании
кина — будет сделано одно исключение, и этим исключением
будут именно поляки», для которых вообще «не найдется места в ладье метафизического спасения». И дальше: «В фантастическом мире Достоевского поляки занимают место, подобное тому, которое в творчестве Ницше занимает последний,
омерзительнейший человек, вид которого наполняет Заратустру стыдом и подсказывает
ему одни и те же мысли вроде следующей: “Мне говорят, что человек любит себя самого — ах,
как велико должно быть это себялюбие! Как много презрения
противостоит ему! Человек есть нечто, что дóлжно превзой-
7
ти”
» [152, s. 283—284].
Этот тезис Стемповского следует рассматривать как синтез
идеологем Достоевского и Ницше, не отражающий сути мировоззрения Достоевского в его чистом виде. Это предпринятый
в духе Достоевского эксперимент, который можно назвать испытанием идеи. В отличие от христианской идеи апокатастасиса, приоткрывающейся в образах романа «Братья Карамазовы», гибридная конструкция из
идей Достоевского и Ницше
создает эффект «кривого зеркала»: одни идеи предстают в выпуклом, сильно преувеличенном виде, а другие идеи Достоевского в интерпретации Стемповского минимизированы или
вообще обойдены вниманием.
Генезис этого религиозно-идеологического конструкта, созданного Стемповским и лишь частично отражающего мировоззрение Достоевского, восходит к экзистенциально-трагической концепции
Льва Шестова, развернуто изложенной им в
работе «Философия трагедии (Достоевский и Ницше)»: «Один
из его (Достоевского. — Л.
М.) глубочайших знатоков, Лев
Шестов, гостивший в Кракове несколько месяцев назад, верно
заметил, что в романах Достоевского больше ужасов, чем в
самой действительности». Парафразом философии Шестова
является утверждение: «Свой гигантский талант визионера
кошмаров (Достоевский. — Л.
7
Цитата Ницше приведена в переводе Юлия Антоновского.
М.) положил поперек дороги,
35
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
обозначенной рассудком и традицией. Его речь — это истошный вопль человека, повелевающего нам вернуться в Подполье, принять подлость жизни без оговорок и обобщений» [152,
s. 293—294]. Следуя в направлении, обозначенном Шестовым,
Стемповский утверждает, что антиморалистические постулаты Достоевского — Ницше заключаются в отказе от любого
промежуточного утешения, в касании дна отчаяния и в
фантастическом обретении спасения и жизни вечной: «…возрождение настоящих осужденных, бесповоротно пропащих, не может произойти иначе, как по образу Феникса, из ничего» [Ibid.,
s. 297]. Стемповский допускает, что поляки, находившие метафизическое оправдание собственным страданиям в идеологии мессианизма, могли негативно восприниматься Достоевским с точки зрения именно этой «подпольной» философии,
поставленной во главу угла Шестовым.
Таким образом, синтезируя учения Достоевского и Ницше,
Стемповский одновременно сужает художественную философию Достоевского до «философии трагедии» Шестова, не рассматривая возможность контрпозиции, то есть альтернативной
интерпретации религиозной философии Достоевского, например, по другому видному философу русского зарубежья Николаю Бердяеву. Стемповский также обходит стороной христи
анство старца Зосимы, связанное с православными корнями
мировоззрения Достоевского. Этот «зосимовский» аспект художественной философии Достоевского ставит под вопрос утверждение Стемповского о чуждости Достоевского идеям космической гармонии, поскольку мировоззрение Зосимы основывается на представлении о жизни как рае, о саде жизни в его
«таинственном касании мирам иным», о
религиозной этике
любви к жизни и признания своей вины и ответственности перед всем и всеми. Христианско-универсальных аспектов мировоззрения Достоевского Стемповский, придерживаясь вторично-рецептивного, шестовского восприятия, не находит в
русском классике.
Придерживаясь стратегии прочтения Достоевского только
«сквозь призму» Шестова, сам Стемповский не является сто-
-
36
1.1. Стереотип «поляка Достоевского» в польском культурном и литературном сознании
ронником «философии трагедии». Стемповский — это, в первую очередь, холодный скептик-наблюдатель, предпочитавший сохранять верность классическим канонам средиземноморской культуры и потому не разделявший «lugere et destari»
(«скорбеть и проклинать») как основного принципа философствования, по Шестову, в духе библейского Иова. По словам
Я. Томковского: «Он (Стемповский. — Л.
М.) относился с по-
дозрением к Тертуллиану, предписавшему христианству выбор между Афинами и Иерусалимом. Такая точка зрения казалась ему, по сути, ложной. Сам он предпочел делать выбор
между Римом и Иерусалимом, принимая решение, очевидно, в
пользу первой возможности. Однако он принял Рим писателей
древности, а не современного папства,
не имея в себе достаточно сочувствия к религиозным традициям “вечного города”» [159, s. 12].
Попытка Стемповского объяснить клишированные образы
«поляков Достоевского» основополагающими мировоззренческими постулатами его творчества является весьма остроумным замыслом как шаг от негативной эмоциональности к рациональной попытке решения проблемы, однако, по всей вероятности, генезис образов «поляков
Достоевского» связан не
столько с индивидуальным мировоззрением Достоевского, с
его морально-этическими и, более того, религиозно-метафизическими аспектами, сколько с социально-идеологическим фоном польско-русской конфликтности в XIX столетии, вызвавшей к жизни изобилие клишированных образов поляков в русской публицистике, беллетристике и даже в литературной
классике [91, с. 78—101]. В этом
аспекте более правдоподобно
предположение Стемповского, что польские персонажи не были взяты Достоевским из жизни, а представляли собой искусственно смоделированные, упрощенные конструкции, типологически подобные мольеровскому Тартюфу. Польские типажи
«сделаны» скорее по канонам классицизма, чем реализма.
Точно так же как Пушкин противопоставлял «характерам»
Шекспира «типы» Мольера, Достоевский создает тип
-маску
37
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
персонажа, сводящийся к двум-трем доминантным признакам
и полярно противоположный шекспировски и шиллеровски
полнообъемным характерам, выступающим в роли главных
героев романов Достоевского.
Эссе Стемповского как попытка рационализации проблемы «Достоевский и польский вопрос» находится на границе
двух возможностей метастереотипизации Достоевского: эмоционально-спонтанной и иронической. Эмоциональное неприятие личности и творчества
Достоевского, обусловленное созданием им карикатурных образов поляков, наблюдается с момента публикаций польских мемуарных свидетельств о Достоевском и дает знать о себе по сей день. Иронический модус метастереотипа «поляков Достоевского» проявляется с момента
публикации эссе Стемповского. По констатации К. Выки, в
польской литературе межвоенного двадцатилетия (1918—1939)
обозначились два
основных модуса восприятия катастрофической реальности тех лет — «трагизм» и «насмешка». Именно в
русле «литературы насмешки» появляется попытка иронического переосмысления полоноцентрических автостереотипов.
Показательным текстом в смысле развенчания польских романтических «мифов» был один из дебютных рассказов Витольда Гомбровича «Мемуары Стефана Чарнецкого», а в послевоенный эмигрантский период — роман «Транс
-Атлантик». Примером «литературы насмешки» можно считать также
эссе-криптопамфлет Стемповского «Пан Иовяльский и его
наследники» («Pan Jowialski i jego spadkobiercy», 1929), представлявший собой опыт интерпретации классической комедии
Александра Фредро «Пан Иовяльский» и одновременно текст
с ключом, с зашифрованными публицистическими смыслами, далеко отходящими от смыслов буквальных [159, s. 7]. Герменевтический анализ комедии Фредро содержал в себе
скрытую критику польской политической элиты, а сам образ пана Иовяльского стал чем-то вроде маски харизматического польского
лидера той эпохи Юзефа Пилсудского. Точно так же отношение самого Стемповского к проблеме «поляков Достоевского»
38
1.1. Стереотип «поляка Достоевского» в польском культурном и литературном сознании
было далеко от эмоциональной экзальтации по типу Жеромского — горячего приверженца польской романтико-патриотической «мифологии». Наоборот, ироническая насмешка над
«поляками Достоевского» могла вызывать в чем-то даже сочувствие Стемповского. Это позволяет предположить высказывание Марии Домбровской о Ежи Стемповском из дневника
писательницы за 1935 год: «Даже странно, что человек
не видит хорошего ни в чем, кроме себя. И даже странно, что он делает в Польше, которую считает такой ничтожной и подлой»
(цит. по: [159, s. 39—40]). Наверняка эта характеристика подходила бы и Гомбровичу, который уже в аргентинский период
жизни и творчества принял ложный титул польского «графа»
за одну из
иронических авторских масок, по образцу внесюжетного персонажа, с которым связала свою судьбу героиня
романа «Идиот» Аглая Епанчина: «Оказалось, что этот граф
даже и не граф, а если и эмигрант действительно, то с какоюто темною и двусмысленною историей» [24, т. 8, с. 509].
Современным примером иронической модификации мета-
стереотипа «поляка у Достоевского» является
статья публициста Бронислава Лаговского «Поляки как у Достоевского»
(«Polacy jak u Dostojewskiego», 2008). В ней уже не чувствуется никакой обиды на автора «Братьев Карамазовых» и «Идиот» за созданные им образы «поляков». Наоборот, эти образы
Достоевского автор, придерживающийся левой политической
ориентации, стремится использовать как иронический инструмент борьбы с политическими оппонентами — сторонниками
влиятельной партии «Право и Справедливость». По
убеждению Б. Лаговского, стереотип поляка у Достоевского
«конечно, неверен в смысле обобщения, охватывающего всех
(поляков. — Л.
М.), но, с другой стороны, нельзя не заметить,
что Достоевский исключительно метко ухватил определенный
тип поляка, выступающий в общественной жизни и поэтому
более легко узнаваемый, чем остальная часть общества, ведущая скромную жизнь и подчиненная трудовой дисциплине»
[129].
39
Глава 1. Творческий диалог Ф. М. Достоевского и польских писателей
Таким образом, «польский вопрос» и образы поляков играют весьма существенную роль в польской рецепции творчества Достоевского, что демонстрирует принципиальную значимость имагологии для решения актуальных проблем современной компаративистики. Теме «поляков у Достоевского»
уделяется определенное внимание польскими исследователями [29; 85; 124], однако этот вопрос, насколько нам известно,
до сих пор не
кроме исследования Е.
рассматривался отечественной достоевистикой,
Г. Новиковой, в котором польский во-
прос Достоевского изучается в биографическом аспекте [67].
В следующей главе мы рассмотрим образы поляков как часть
идейно-художественной системы творчества Достоевского.
1.2. Поляки у Достоевского:
между стереотипами и контрстереотипами
Прометеизм — политико-идеологический проект межвоенного периода, обычно связываемый с именем Юзефа Пилсудского. Давая в целом верную оценку этому явлению, политолог Сергей Кургинян излишне категорично заявляет: «Не
занимался Пилсудский Прометеем, господа!.. О Прометее он
не знал ничего! И этот образ его никоим образом не интересовал» [44]. Ошибочность данного
на самом деле Пилсудский был преданным почитателем поэзии польского романтизма XIX века, в которой значительную
роль играл своеобразно интерпретированный прометеевский
миф. В связи с этим Чеслав Милош писал: «...одаренный магнетической энергией прирожденного вождя (Пилсудский. —
Л.
М.), способен был сосредоточить в себе все энергии, кото-
рые до той поры находили выход исключительно в литературе» [139, s. 437].
Поэтической реализацией прометеевского мифа была в
1832 году (на следующий год после поражения польского ноябрьского восстания) «Большая импровизация», входящая в
III часть драматической поэмы «Дзяды» Адама Мицкевича.
заявления связана с тем, что
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]