Преодоление стереотипов Ф. М. Достоевский в восприятии польских писателей-эмигрантов ХХ века. Монография

теория литературы, критика, интерпретация».

истощения от безмерности» [8], Ставрогин вполне соответствует тургенев­ской характеристике принца датского как человека «мысляще­го, сознательного, часто всеобъемлющего, но также часто бес­полезного и обреченного на неподвижность» [82, т. 11, с. 179]. Тургенев отождествляет Гамлета с Севером («Дух, создавший этот образ, — есть дух северного человека...» [Там же, с. 181]), и эта «географическая» ассоциация позволяет видеть

с «хо­лодным» Гамлетом имеет комплиментарный характер (по Тур­геневу, «...всякому лестно прослыть Гамлетом» [82, т. 11, с. 173]). Избегая «лестных» оттенков, Пшибыльский опускает аналогию Ставрогина с Гамлетом, сближая героя Достоевско­го с «вечным образом» Дон Жуана [148, s. 33—38]. Образ Ставрогина резко расходится с типом «польского Гамлета», выступающего в конструктивном призвании, в соответствии с самооценкой Гамлета

s. 10].

Ставрогин Достоевского далек от этой позитивной сто­роны гамлетовской этики, выраженной глаголом «быть», — он выбирает философию небытия, выступая предтечей атеисти­ческой экзистенциальной философии.

Противоположное Пшибыльскому решение проблемы Став­рогина предлагает Мария Янион, утверждающая, что Ставро­гина можно назвать (хотя и с оговорками) трагическим героем. Янион не касается проблемы шекспировских аналогий образа Ставрогина, однако она сопоставляет его с Куртцем — героем повести «Сердце тьмы» Джозефа Конрада, а также указывает в связи с проблемой лица и маски на общеромантический гене­зис образа Ставрогина [148, s. 64—65]. Любопытна также по­пытка исследовательницы представить фигуру Ставрогина как своеобразную контаминацию идей русского сектантства (хлы­стовства) и мировоззрения «подпольных» героев, с

которым генетически связан экзистенциализм Сартра и Камю [Ibid., s. 54]. Янион приходит к выводу, что в Ставрогине представ­лен новый, не приемлемый для традиционалистски ориенти­рованных критиков тип трагизма: если «в древнем трагиче­ском мире человек боролся с богами, или Богом» и внутренняя катастрофа героя восполнялась чувством его вины как услови­ем катарсиса,

свое место и значение, у “имморалистов” все-таки появляется

чувство вины... Оно приходит как боль по ампутированной ноге. Оно не дает никаких шансов на катарсис, но докучает страшно» [148, s. 71].

не кончается» [24, т. 10, с. 229], Ставрогин «не хочет Бога», являющегося «концом всего в сознании человече­ском», — поэтому, по Мережковскому, этот герой Достоев­ского обладает «серединным» сознанием [61, c. 382]. Совер­шенно иначе расставляет акценты Шестов: «философия обы­денности» проявляется в принятии конца, и именно в этом со­стоит ее ограниченность, в то время как «

Проведенный нами обзор достоеведческих исследований в Польше (далеко не полный) демонстрирует вариативность критических подходов к автору «Бесов» и «Братьев Карамазо­вых»: с одной стороны, Достоевский рассматривается как неотъемлемая часть отечественной духовности, опирающейся на традиции православной культуры, с другой — акцентиру­ются проблематика ресентимента и «переоценки ценностей» как наиболее актуальная для культуры Запада в ХХ веке. Этот двуединый взгляд на творчество Достоевского разделяется пи­сателями польской эмиграции, творчество которых подробно освещается в нашей книге, — Чеславом Милошем, Витольдом

Имагология — это относительно молодая субдисциплина компаративистики, призванная к систематическому осмысле­нию того, как представители разных народов и стран воспри­нимают и изображают друг друга в произведениях литерату­ры, изобразительного искусства, кино, а также в средствах массовой информации и повседневной речевой практике. Ак­туальность имагологии в современном глобализирующемся и одновременно поляризирующемся ний. В российский научный обиход термин «имагология» ввел в 1996 году Виктор Александрович Хорев. Характеризуя има­гологию, исследователь подмечает типологическое сходство русской и польской имагологической традиции: «...доминиру­ющую роль в формировании общественного сознания, в том числе с помощью стереотипов (в России и Польше. — Л. играла литература» [90, с. 151]. Литературоцентризм — это не просто особенность двух отдельно взятых культур, но и инте­гральный код восточноевропейского культурного «ареала», большую часть которого составляют славянские страны. Од­нако в ХХ веке к формированию стереотипов в массовом со­знании особенно активно подключились кино и средства мас­совой информации. «Изучение культурных зюмирует исследователь, — относится к области относительно молодой дисциплины в рамках сравнительного литературове­дения, именуемой западными учеными “имагологией” или “имиджелогией”» [Там же, с. 164].

Основной формой «кристаллизации» представлений об «инакости» является стереотип, который, будучи «знанием в