Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Переходный период цели изучения, теория и практика
.pdf
телей» сегодня позволяет им не просто реализовать в материале чьи-то идеи, но оказывать влияние на сам процесс
познания, обучения и конструирования.
Во-вторых, уже сам процесс конструирования представляет сложную междисциплинарную задачу, которую
не под силу решить одним только теоретикам. Нобелевский лауреат акад. П. Л. Капица неоднократно подчеркивал, что во многих случаях инженер-исполнитель важнее
теоретика, потому что именно инженер способен «соединить несоединимое». Третье, и, с моей точки зрения, самое
важное. Посмотрите на ребенка 3–5 лет. Он всегда одновременно и исследователь, и ученик, и конструктор. Так
почему же эту врожденную склонность к синкретическому
«познанию-обучению-действию» не поддерживать, не развивать, втискивая в прокрустово ложе классно-урочной системы, удобное с точки зрения отчетности, но скучной для
ребенка и подростка, уже познавшего интернет и социальные сети?
Сегодня система «познание-обучение-практика» как бы
возвращается во времена Леонардо да Винчи, но на новом
историческом витке в форме интегрированного междисциплинарного многоуровневого социально-научного исследования. Тем более что уже с начала ХХ в. официально
существовал ряд научно-учебных дисциплин, требовавших
владения знаниями и навыками 10–12 специальностей,
как, например, та же медицина, геохимия или градостроительство. То есть человечество, преодолев исторически необходимый этап разделения труда, возвращается к теории
и практике производства синкретического знания, но возвращается вооруженным новыми знаниями и навыками.
12.2. Отставание принципов образования
от требований времени
Проблема перестройки системы образования требует
специального анализа, я не специалист в этой отрасли со-
191
циологии, но лишний раз поразмыслить над прошедшим
никогда не вредно. Вот написал эти слова и задумался: а
почему речь должна идти только о социологии образования? И вообще – о социологии ли здесь речь?
Мой жизненный опыт говорит, что образование – не
только, а может быть даже и не столько проблема обучения, натаскивания, заучивания, сдачи экзаменов и зачетов
и т. п.? Опыт говорит совсем другое: быть образованным,
значит быть подготовленным к постоянно изменяющемуся
течению жизни, тактически и стратегически. Быть способным отвечать на вызовы этой жизни и времени в целом.
Быть готовым к тому, что человеческая жизнь – это не
только процесс постоянного накопления новых знаний, но
и способность адаптироваться к быстро меняющимся условиям среды обитания. Причем я не имею в виду какието экстремальные ситуации, хотя они тоже случались и
случаются, но вот быть готовым к предстоящим изменениям, а не бороться с последствиями уже случившегося –
вот мое понимание образования в максимально широком
смысле.
А теперь попробую кратко рассказать, из чего состояли
«мои университеты». Да, мне в жизни очень повезло, я рос
в большой, благополучной относительно обеспеченной семье московских интеллигентов, людей очень разных профессий. Но что тогда означало благополучие? – Всегда
нечто временное, непостоянное, что и закончилось, когда
началась Великая Отечественная война, и я оказался совсем в другом месте и в иных жизненных обстоятельствах.
Что меня тогда спасло? Не знаю точно, но думаю, что
какая-то инстинктивная способность ребенка или подростка приспосабливаться к неожиданным обстоятельствам.
До третьего класса я все время болел и потому не учился, но зато прошел довольно серьезную школу воспитания
и обучения улицей. Причем улицей военного времени, когда все время хотелось есть. Нас, эвакуированных, три раза
192
обворовывали, в комнате, где мы жили впятером, было
холодно, хотя была печь, но дрова были совсем не всегда.
Тогда, в Казани, в 1942 г. самым большим для меня лакомством был стакан размоченного в воде гороха. После
благополучной Москвы я был предоставлен самому себе –
отец был в командировках, а мать работала в госпитале.
И тогда именно он стал моим вторым домом, где было
светло, мама оставляла мне часть своего винегрета (это
был ее ужин), а я шел к раненым или вечером вместе с
ними смотрел кино. А потом снова была Москва, тоже холодная и голодная, часто с коптилкой на столе. Но зато уже
были карточки, по которым, правда, не всегда отпускали
то, что там было указано.
Только тогда, когда я перешел в другую школу, я понял, что значит учиться по-настоящему. Почти год я опять
болел, но не от голода и холода, а от перенапряжения, которого требовала от меня моя любимая 59-я средняя школа им. Н. В. Гоголя, что в Староконюшенном переулке.
Наконец, я адаптировался, и после школы, быстро поев и
сделав уроки, бежал в другую школу, Городскую художественную школу. Конечно, я тогда еще не знал, что такое
закон перемены труда, но на деле это было именно так.
А сверх того – еще два раза в неделю сначала немецкий,
а потом английский язык. Эта школа была нечто больше,
чем образовательное заведение, – это была школа жизни.
У нас были такие «учителя жизни», что наши двоечники и
троечники вели кружки математики и физики в соседних
женских школах. В 1951 г. все без исключения выпускники
нашего 10 «А» поступили в вузы.
В художественный вуз я не прошел по конкурсу, а пошел в Архитектурный институт, где, на мое счастье, были
и живопись, и математика, и еще несколько инженерных
наук. Именно там я понял, что значит «системное образование», хотя тогда такого слова никто и не знал. Но в
1952 г. я опять внезапно попал, хотя только косвенно, под
193
каток сталинских репрессий, и только смерть вождя народов избавила мою семью от более серьезных испытаний.
Но опять и опять это была школа жизни с угрозами, допросами и выговорами.
Потом было еще четыре года учебы в МАРХИ, где пришлось осваивать 10–12 специальностей, иногда отдельно,
но чаще во взаимосвязи, потому что архитектурные объекты и градостроительство как освоение или реконструкция
территорий всегда были междисциплинарным процессом.
Позже или параллельно шло закрепление этих знаний на
практике, возрастал интерес к теории градостроительства,
а затем – и к процессу урбанизации. Уже в МАРХИ я стал
профессионально интересоваться этими процессами в разных странах мира, потом – началась работа как социолога,
затем – снова длительный период изучения теории и практики урбанизма за рубежом, после которого я стал адептом
социально-экологического подхода к изучению социальной реальности любого масштаба и степени сложности.
В сущности, этот подход и привел меня к необходимости
междисциплинарного подхода как инструмента познания
реальности. Сегодня этот метод с успехом применяется и к
исследованию виртуальной реальности.
Еще два события моей жизни стоит назвать. Первый –
это уже упоминавшийся Фестиваль молодежи и студентов
в Москве, а второй – это моя 15-летняя работа в ЮНЕСКО.
Оба эти события, одно короткое, другое многолетнее, убедили меня в том, что окружающая меня жизнь – это «плавильный котел» структур, процессов, людей и культур.
И исследователь может их только искусственно анатомировать, а в реальной и виртуальной жизни «все связано со
всем и все куда-то попадает».
Поэтому главный урок моей жизни состоит в том, что
надо уметь сочетать знания и мастерство, знания и практические навыки, взгляд назад и вперед. Это я могу подтвердить не только как архитектор и социолог, но и как
194
автомобилист, который провел за рулем 40 лет. Однако
дело касается не только индивидов, – сегодня речь идет об
избыточной вере технократов в возможности современной
техники. В результате происходит утеря личного опыта,
профессионального мастерства и навыков «ручного управления». Вот пример, который привел ветеран гражданской
авиации РФ (радио Коммерсант.фм. 10.03.2019). Ели раньше в гражданской авиации готовили пилотов, способных
при необходимости перейти на ручное пилотирование, то
теперь, по свидетельству опытных профессионалов, готовят не летчиков, а «операторов», которым предписано полагаться на современную «умную технику». Если это так,
то тогда непонятно, а зачем пилоты нужны вообще, может
быть достаточно штурмана. Но опять же, если маршрут
сегодня прокладывает тоже «оператор», то зачем нужен
штурман?
В заключение этого параграфа вернусь к проблеме качества школьного образования. В СССР оно действительно
было очень высокое. Как сказал после полета Юрия Гагарина президент США Кеннеди, битву за космос у Америки
выиграл советский школьный учитель. А в перестройку и
позже начался процесс уничтожения системности образования в целом. В перспективе по федеральному стандарту
(ФГОС) продвигается принцип школьного «обучения на
выбор». В результате «обязательными могут остаться только четыре предмета: «Россия в мире», ОБЖ, физкультура
и выполнение индивидуального проекта. А русский язык,
физика, химия, математика, литература и другие предметы,
определяющие грамотность и образованность выпускника
школы, его способность продолжить учебу в техническом
вузе, получили статус необязательных». По мнению автора этих строк, сегодня «завершается процесс уничтожения
основополагающих принципов советской модели прогрессивного общего и специального образования… идет
копирование их «зарубежной модели, в первую очередь
американской» [Семенченко, 2019: 7].
195
Могу сказать больше. Советская школа могла бы
стать еще более сильной, если бы первый комиссар народного просвещения Н. К. Крупская в начале 1920-х гг.
одобрила бы предложение молодых российских ученых
(А. Г. Калашникова, Т. К. Молодого и О. Ю. Шмидта) о
введении раннего политехнического образования. Но этого
не произошло.
12.3. Роль гражданских инициатив в переходный
период
Производство социально-научного знания шло и идет
сегодня непрерывно, но в переломные периоды нашей
истории роль гражданских инициатив в этом производстве
резко возрастает. Достаточно взглянуть на историю России/СССР/РФ с начала ХХ в. и до нынешних дней, чтобы
увидеть эти «пиковые» ситуации.
Так, начало прошлого века было отмечено взрывным
ростом гражданской активности практически во всех сферах общественной жизни, политике, науке, литературе и
искусстве, но прежде всего в социальной жизни больших
городов. Объяснения этому феномену просты. Во-первых,
Россия, ее экономика и общественная жизнь были в то время на подъеме. У меня нет критериев, чтобы оценить, в
каких областях гражданские инициативы были более и где
менее развиты. Важно, что с самого начала ХХ в. гражданская активность все время росла, но во время русской революции 1904–1907 гг. она достигла своего пика.
С одной стороны, подъем общественного производства сопровождался развитием форм местной и низовой
общественной жизни. Достаточно упомянуть расцвет института земства, то есть местного самоуправления. Затем –
появление другого важного социального института, Государственной Думы, и соответственно формирование политических партий и общественных движений. Потом – это
196
развитие кружковой активности самой разной направленности и характера: от семейной и соседской взаимопомощи и до просветительской и политической активности. О
том, что начало ХХ в. было «серебряным веком» русского
искусства, и говорить не приходится.
Особенно важным был поворот от благотворительности «сверху», то есть от государственных людей, промышленников и финансистов, к «низовой», то есть именно
гражданской благотворительности в форме обществ взаимопомощи, помощи «недостаточным», как тогда говорили,
то есть малоимущим. Замечу, что уровень сочувствия в
отношении даже заключенных и каторжан был очень высок. Мой дед, глубоко верующий человек и монархист по
убеждениям, в течение 10 лет посылал деньги своему племяннику (по материнской линии), отбывавшему 11-летний
срок в каторжной тюрьме. И таких людей, сочувствующих
как своим ближним, так и дальним, совсем незнакомым,
было великое множество.
Период от Февральской и до Октябрьской революции
1917 г. был следующим этапом роста гражданской активности, которая носила столь же «взрывной», как и предыдущий этап, характер. С одной стороны, масса простых
людей, уставшая от войны, искала не только отдыха для
восстановления своих сил, но и возможностей реализовать свои знания и уменья в мирной жизни. Тем более что
война дала многим людям новые знания и навыки. Люди,
устав от психологически угнетающего «мобилизационного состояния» военного времени, стремились быть самими собой, делать то, что им хотелось и что они умели
в мирной жизни. К сожалению, этот период надежд и нереализованных желаний был слишком короток: началась
гражданская война.
Тем не менее уже в ходе НЭПа и постепенного обретения некоторой материальной и социальной устойчивости
повседневного бытия многие граждане советской России,
197
поверившие в возможность создания совершенно нового
общественного устройства, стали предлагать свои варианты этого устройства и публично их обсуждать. Я имею в
виду уже упомянутую выше дискуссию о социалистическом городе 1929–1934 гг., равной которой (по количеству
и разнообразию вовлеченных в нее гражданских инициатив, общественных объединений и союзов) не было
больше никогда. В этот же период времени гражданские
инициативы развивались в сфере науки, хотя формально
они именовались группами или малыми лабораториями.
Следующим таким подъемом был отмечен период восстановления и развития страны после окончания Великой
Отечественной войны. Здесь были два знаменательных явления. Одно – это развитие движения рационализаторов и
изобретателей в сфере промышленного производства, которое необходимо было не только восстанавливать, но и
развивать. Другое – это возобновление деятельности общественных организаций, прерванной Отечественной войной, начиная от домов пионеров и до союзов писателей,
архитекторов, художников и кинематографистов. Плюс –
бурное развитие музейного дела и вообще – самых разных
форм собирательства и коллекционирования. В конце этого
периода, в конце 1970 – начале 1980-х гг. было возрождено
краеведение, этот классический образец сочетания научной и общественной деятельности. С середины 1960-х гг.
стало возрождаться и интенсивно развиваться экологическое движение, сначала в форме студенческих дружин
охраны природы, а затем – как еще один вид общегражданской активности, который существует до сих пор.
Наконец, период перед началом перестройки и некоторое время после нее был также отмечен бурным ростом
гражданской активности. С моей точки зрения, существенно, что советская пресса, до того времени информировавшая граждан об очередных успехах социалистического
строительства, где-то с середины 1960-х гг. стала трибуной
198
общественных дискуссий по актуальным проблемам развития советского общества, начиная от демографических
и до градостроительных проблем. Более подробно о развитии гражданской активности и социальных движений в
СССР и России [см. в: Яницкий, 1991, 2013; Романов и Ярская-Смирнова, 2009; Ерпылева и Магун, 2015 и др.].
Сегодня, в процессе перехода от НТР-3 к НТР-4, движение гражданских инициатив более чем необходимо.
Как и во все предыдущие периоды, общество нуждается не просто в указании сверху на необходимость перехода нашего общества «на цифру», но в самостоятельном
осмыслении необходимости этого перехода и дискуссии
относительно его возможных форм и путей, а также в понимании своей роли в этом сложном процессе.
К сожалению, так уже случилось, что этот переход был
начат силами естественных и инженерных наук, поддержанных сверху властью и бизнесом. Обществоведам оставалось только право оценки этого перехода “post factum”.
Но то, что нам предрекает большой бизнес устами своих
западных представителей [Schwab, 2016], означает, что
наше общество снова ждут социальные потери и политические потрясения. Интересно, что то, о чем умолчал Кастельс в своих работах по информационному обществу,
Шваб высказал с «большевистской прямотой» капитана
Большого Бизнеса. К тому же, в отличие от времен появления атомного и ядерного оружия, когда ученые выступали
за ограничение его производства и распространения (хотя
многие из них участвовали в его создании), сегодня голос
ученых почти не слышен.
А если ученые все же проявляют свою гражданскую
обеспокоенность, то не в борьбе за мир, а в предупреждениях относительно необратимого ухудшения состояния
природы и всей среды обитания человечества, эта сфера
им значительно ближе и понятнее, чем политика. За рубежом научная работа в области естественных и точных
199
наук слишком престижна и хорошо оплачивается, чтобы
рисковать, участвуя в каких-либо акциях протеста или
общественных движениях. Наконец, сегодня практически человек со стороны, даже самый образованный, не
способен отличить спонтанный протест от политическисконструированного. Тем не менее современная геополитическая практика полна свидетельств о взаимодействии
институтов власти, бизнеса, высокой науки и гражданских
организаций.
12.4. Обоснование необходимости производства
социально-научного знания
Убедившись в первую половину своей жизни в необходимости такого типа производства, я стал уже прицельно
искать фактического подтверждения этой моей гипотезе.
Закономерно, что мне на ум пришли, прежде всего, великие русские ученые XIX–XX вв., такие как Д. И. Менделеев и В. И. Вернадский, а также теоретики-практики –
К. Э. Циолковский, А. Л. Чижевский, П. Л. Капица
и его сын А. П. Капица, выдающийся исследователь
Антарктики.
Затем, изучая в течение 30 лет экологическое движение
в СССР и России, а также за рубежом, я убедился в том,
что наивысший теоретический и практической эффект
дает соединение усилий старшего поколения биологов и
географов (но не только их) со студентами и аспирантами.
Более подробное обоснование этого тезиса дано в книге [Яницкий, 1996]. В те же годы, работая по программе
ЮНЕСКО «Человек и биосфера», я получил эмпирические
подтверждения необходимости для научного работника
быть «в гуще жизни». Одно – это сам факт пребывания
в штаб-квартире ЮНЕСКО, этого действительного плавильного котла разных знаний и культур. Другое – это работа над международным проектом «Города Европы: роль
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]