Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Переходный период цели изучения, теория и практика
.pdf
мирном переходе российского общества от социализма к
капитализму.
Вместе с тем о взаимодействии общественных и естественных наук ничего сказано не было, хотя к тому времени в СССР/России существовало мощное экологическое
движение, российские ученые уже много лет принимали
участие в таких международных междисциплинарных
проектах, как «Человек и Биосфера». Мои личные контакты с рядовыми и выдающимися российскими естествоиспытателями выявили следующие причины размежевания
между общественными, естественными и социальными
науками и соответствующими инженерно-техническими
разработками.
Первая, это сохранившееся их институциональное размежевание. Несколько попыток российских ученых академиков А. П. Виноградова, Н. Н. Моисеева, В. Е. Соколова,
О. Ю. Шмидта, Д. И. Щербакова, А. Л. Яншина начать назревшее сближение социальных и естественных наук не
дали результата, слишком глубоко было это институционально и экономически закрепленное размежевание. Не
помог даже авторитет акад. В. И. Вернадского, выдающегося российского ученого и энциклопедиста.
Вторая: интересы и исследования естественников постоянно подпитывались запросами народного хозяйства и
не в меньшей степени – военно-промышленным комплексом. А установки и траектории развития общественных
наук, за исключением археологии и исторической науки,
всегда находились под недреманным оком идеологического отдела ЦК КПСС.
Третья: когда началась перестройка, общественники
приняли в ней активное участие, тогда как представители
естественных и инженерных наук заняли выжидательную
позицию. В одной из моих кратких бесед с нобелевским
лауреатом акад. А. М. Прохоровым, он сказал, что «академическая наука» составляет, по его мнению, не более двух
(!) процентов от общего научного потенциала СССР.
41
Четвертая: наконец, за исключением медицины, которая всегда была междисциплинарной областью знаниядействия, практических мостов между общественными
и естественными науками тогда не существовало. Только
в последнее десятилетие в связи с развитием гибридных
войн и других интегрированных структур и процессов задача практического взаимодействия самых различных отраслей знания стала в глобальную повестку дня.
2.8. Краткие выводы
Как утверждала акад. Т. И. Заславская, характер развития России в постперестроечный период «не соответствует понятиям ни революции, ни великих реформ, я скорее
назвала бы его кризисной трансформацией». В более «чем
половине случаев адаптация россиян происходит на базе
нисходящей мобильности; она имеет вынужденный, а недобровольный характер, сочетается с сужением, а не с
расширением сферы индивидуальной свободы». Нет «оснований ожидать, что в России могут возникнуть новые
социальные силы, способные вытянуть ее из сложившейся
колеи… Страна же и дальше будет двигаться в направлении, противоположном мировому развитию. Причем главное содержание ее жизни во все большей степени будет
сводиться к преодолению разнообразных кризисов», но
долго так продолжаться не может» [Заславская, 2003: 392,
395, 397].
Тем не менее значение этого многоуровневого и междисциплинарного проекта очень велико. Пожалуй, впервые организаторам проекта удалось вовлечь в дискуссию о
прошлом, настоящем и будущем России такое количество
высококлассных специалистов, но с разными установками и взглядами на процесс трансформации. И, главное,
поддерживать неослабевающий интерес к этому проекту.
Кроме того, выяснилось, что сама форма такого междисциплинарного проекта есть площадка для продолжающейся
42
дискуссии, без которой анализировать динамику переходного периода просто невозможно. Этот тезис напрямую
относится и к анализу нынешнего переходного периода от
НТР-3 к НТР-4.
Мы вплотную подошли к необходимости производства междисциплинарного знания, которое бы отвечало
решению нескольких задач: производству такого знания,
которое соответствовало бы сложной СБТ-структуре общественного организма, выявлению его нелинейной динамики и разработке необходимого исследовательского
инструментария.
Глава 3
Теоретические характеристики переходного
периода
3.1. Теория о переходе СССР/России от социализма
к капитализму
Прошлое детерминирует настоящее, и оно еще долго
будет предопределять будущее – таков основной тезис
Ю. А. Левады, высказанный им почти 20 лет назад [Левада, 2000]. Поэтому он называет десятилетие 1988–1998 гг.
«эпохой вынужденных поворотов». Почему?
Во-первых, говорит Левада, вынужденные перемены
осуществляются «чужими» руками, то есть старыми институтами и людьми. Во-вторых, лидерами перемен становятся приспособленцы, утилитаристы. В-третьих, перед
сменой курса и в его ходе ощущался хронический дефицит
вперед смотрящих, то есть тех, кто предлагал бы модели
будущего. В-четвертых, «врожденный» порок вынужденного процесса – его хаотичность, неуправляемость. Однако этот хаос «является на деле необходимым условием
формирования определенного баланса разнородных тен-
43
денций, позволяющих избежать катастрофического распада общества» [Левада, 2000: 167].
Здесь есть над чем подумать. Прежде всего, перемены всегда осуществляются старыми институтами и теми
людьми, которые живут в переходную эпоху. Иначе быть
не может, даже если это не переходный период, а социальная революция или тем более государственный переворот.
Я не знаю, каких именно приспособленцев имел в виду
Левада, но Е. Т. Гайдара, А. Д. Сахарова и Б. Н. Ельцына,
равно как и всю группу сторонников либеральных реформ
в СССР/России, приспособленцами назвать никак нельзя.
Да, вперед смотрящих действительно было мало, но
они все же были. Не могу не назвать акад. Л. И. Абалкина, Т. И. Заславскую, Г. С. Лисичкина и ряд других советских экономистов. А также таких социологов, как
Н. И. Лапин и Н. Ф. Наумова, работавших в указанный
Левадой период над проблемой системной динамики
российского общества. Вообще в период 1980–1990 гг. в
СССР был выполнен целый ряд исследований по теории
системной динамики. К сожалению, И. В. Бестужев-Лада не смог закончить свои работы по прогнозированию
российского общества, но опять же эти работы уже были.
А знаменитый доклад Т. И. Заславской, который на Западе назвали «Новосибирским манифестом»? Но если отступить еще назад, всплывает в сознании так называемая
косыгинская реформа 1965 г., когда группа экономистов
под руководством председателя Совета министров СССР
А. Н. Косыгина предложила ввести в плановое хозяйство
элементы рыночной экономики, и этот проект был бесславно похоронен.
Непонятно, о каком «врожденном пороке вынужденного процесса» идет речь? Действительно, всякий переходный период отмечен хаотичностью и неуправляемостью.
Но политологи и социологи до сих пор спорят, был ли этот
хаос нормой переходного процесса или же он был скон-
44
струирован за бугром и осуществлен как первая «цветная
революция»?
Наконец, является ли хаос необходимым условием для
того, чтобы избежать катастрофического распада общества? Не уверен. Если речь идет о хаосе времен перестройки, то он был не таким уж всеобщим и критическим.
Другое дело, что переходный период был слишком резким
и коротким, обремененным огромными потерями людей и
материальных ценностей, – это действительно так.
Следующая проблема – это социокультурные основа-
ния и логика перехода. «Вынужденная демократия versus
вырожденный политический режим – такова формула этого «перехода»» [Левада, 2000: 167].
Иной подход к изучению переходного периода предложила Н. Ф. Наумова. Ее подход исторический и даже
историософский. Наумова связывает этот период как поиск
ответа на вызов российской цивилизации, находящейся в
кризисной и даже катастрофической переходной ситуации.
«Российская цивилизация рассматривается нами как системный результат “ответов” человека на продолжительные стрессовые ситуации в обществе, связанные прежде
всего с запаздывающими модернизациями». Их повторяемость позволяет накапливать, передавать из поколения в
поколение опыт жизни в кризисных ситуациях, осмысливать и обобщать его. В культуре возникает некоторая особая подсистема вполне осознаваемых установок, образцов
поведения, ситуационных реакций и долговременных
жизненных стратегий. Она включается человеком в “узнанных” критических ситуациях, позволяя ему быстро и
эффективно сформировать свой адекватный, даже опережающий, ответ на очередной вызов исторической судьбы»
[Наумова, 1999: 25].
Согласен, что такой цивилизационный период, как
переход от НТР-3 к НТР-4 с множеством сопутствующих изменений, носит критический характер. Верно,
45
что опыт пребывания в критических ситуациях со временем накапливается, и такие критические “переходы”
становятся узнаваемыми и что ответы на них, как свидетельствует исторический опыт, рациональны и системны.
Но вот дальше данный подход к рассматриваемому нами
переходу практически не применим.
Во-первых, этот подход к переходу от НТР-3 к НТР-4,
понимаемому здесь как движение к качественно новому
способу производства и образу жизни, для целей «узнавания» и понимания, что делать и как себя вести, здесь неприменим. Мы сейчас имеем дело не просто с очередным,
даже глубоким кризисным периодом, а с изменением способа человеческого бытия.
Во-вторых, прошлый опыт, если и применим в интересующем нас переходном периоде, то только именно
в случае все время повторяющихся и поэтому «узнаваемых» ситуаций, как бедность, безработица, плохое жилище, холод и голод. Но дело в том, что переход к НТР-4 есть
транзит к совершенно новым условиям жизни, с которыми
индивид ранее был не знаком, и поэтому он не знает, как с
ними справиться.
В-третьих, и это самое главное, течение времени все
ускоряется и сжимается. Поэтому новые ситуации возникают столь стремительно, что человек и даже целые сообщества не только не могут к ним адаптироваться, но как-то
их воспринять и осмыслить. Индивид живет сегодня и будет жить завтра в среде обитания, состоящей из побочных
эффектов уже произошедших перемен. А причины, приведшие к кризисной ситуации, столь сложны, что индивид
не может их рационально освоить.
Поэтому методология их изучения как форм целена-
правленного и рационального поведения здесь также неприменима. Скорее, речь должна идти о поиске способов
адаптации к новым условиям и образу жизни, налагаемых на индивида «сверху», то есть теми, кто создает эту
46
качественно новую среду обитания. «Интернет – это фабрика нашей жизни сегодня», что сравнимо с ролью электричества в индустриальную эпоху, говорит М. Кастельс
[Castells, 2004: 1]. И наше общество как раз находится в
фазе перехода от первого ко второму.
В-четвертых, этот переход осуществляется в основном «сверху – вниз», то есть от создателей и разработчиков
«информационной галактики» к ее участникам и потребителям. Западные коллеги не раз обращали внимание на тот
факт, что ведущую роль в этом транзите играют сфера военно-промышленного комплекса (ВПК) и масс-медиа. То
же происходит и у нас. Я сравнил количество публикаций
по информационным войнам, вышедших в военно-технических и сугубо гражданских изданиях, получилось соотношение ста к одному, максимум к двум.
В-пятых, из этого можно сделать несколько выводов.
Мотором развития нового способа производства является, как и ранее, ВПК. Именно ВПК играет роль лидера в
междисциплинарных исследованиях и разработках. Посредством открытой печати и массовых дискуссий именно
специалисты ВПК выступают в качестве интерпретатора современных информационных структур и процессов
(гибридных войн, хакерства и др.). Это означает, что социология и другие общественные науки или следуют в
фарватере военно-технической интерпретации перехода
к НТР-4, или же вообще не обращают внимания на этот
переход как на социальное явление. И именно этот факт
является причиной преобладания технократической интерпретации исследуемого нами переходного периода.
В-шестых, мировые СМИ все менее информируют
человека о надлежащих образцах поведения в быстро меняющемся мире, а все больше навязывают человеку и
массовому сознанию мнения и стереотипы поведения,
выгодные то одной, то другой группе глобальных стейкхолдеров. Эти мнения и стереотипы суть не отражение
47
действительности и тем более не ее критическое осмысление, а социально-сконструированная реальность в целях дезинформации вероятного противника и подавления
способности к критическому мышлению его лидеров.
Самый распространенный способ – это инсценировка
(dramatizing) не существующих в реальности событий с
целью все более глубокого и последовательного подавления критического мышления людей, их «переселения» в
мир мифологизированной реальности. Английский социолог и антрополог польского происхождения Б. Малиновский был прав: «символическое поведение» все более
берет верх над реальными поступками. Поэтому восстановление понятия реальности и ее современной динамики,
какой бы сложной она ни была, равно как и ее адекватного
научного отображения, – актуальные задачи гуманитарных
наук.
В-седьмых, вопрос о том, в какой степени мы все еще
советские люди, остается по-прежнему актуальным и требует специального исследования. Остановлюсь лишь на
уже произошедших переменах. Старшее поколение россиян все еще опирается на советские нормы общежития,
тогда как молодое поколение (посредством медиа) уже
включено в новый информационный мир с его собственными нормами. Возникает разрыв в ориентациях: старшие продолжают следовать одним нормам и правилам,
молодые – другим; старшие предпочитают стабильность –
молодые подвижность; первые привязаны к «отеческим
гробам», – молодые не имеют такой точки отсчета, предпочитая следовать нормам, продуцируемым ad hoc сетевыми
сообществами, и т. д.
В-восьмых, сегодня организации и институты нашего общества ориентированы на исполнение президентских указов и национальных проектов. С точки зрения
ближайшей перспективы нашего общества этого достаточно. Но для «окончательного» перехода от социализма
48
к капитализму, причем к капитализму информационной
эпохи нужно гораздо большее, а именно – модель нашего
будущего. Или по крайней мере дискуссия по возможным
траекториям перехода от НТР-3 к НТР-4. Дискуссия, подобная той, которая была в Советском Союзе на рубеже
1920–1930-х гг. о социалистическом городе [см., например: Хазанова, 1980; Kopp, 1967]. Причем нужна не «окончательная» модель нашего будущего, а вероятностная, то
есть некоторый набор возможных сценариев развития российского общества в контексте глобальных перемен.
3.2. Западная социология о «переходном периоде»:
У. Бек и Э. Гидденс
Западные социологи согласны с российскими коллегами в том, что теория должна быть связана с практикой,
изучать ее, обобщать и делать выводы на ближайшее и
более отдаленное будущее. Мы в целом сходимся в том,
что за долгие годы сидения на «нефтяной игле» власть и
рядовые граждане привыкают к тому, что надо просто работать, а все необходимое можно будет купить за средства
от импорта нефтепродуктов. То есть их и наш «нефтяной»
капитализм, так или иначе, ориентирует основную массу
населения на «делание денег».
Сегодня, когда назрела необходимость перехода к новому способу общественного производства и социального
воспроизводства, эта ситуация оказалась серьезным препятствием, потому что более чем за два поколения население России утеряло важнейшую черту своей культуры:
умение жить в сложных и меняющихся обстоятельствах.
А именно это умение нам сегодня необходимо для переходного периода. Замечу, что в течение многовековой истории русского народа далеко не все измерялось рублем или
долларом.
Кроме того, все разнообразие природных и культурных ландшафтов и ситуаций в конечном счете оказалось
49
сведенным к деньгам, за которые можно получить любые
блага от доступа в культурную элиту общества и до покупки доходных мест в экономической или административной
системе. Личные контакты или сократились до минимума,
или приобрели сугубо деловой характер. «Общения индивидов как индивидов», о котором мечтал К. Маркс, так и
не случилось. Напротив, «общение человек – компьютер»
приобрело главенствующее значение. Наконец, мы как-то
не заметили, что контакты информационных систем стали вытеснять собственно социальные контакты в их различных формах. К. Шваб нам доходчиво объяснил, что в
«информационном обществе» нас не ждет ничего хорошего [Schwab, 2016]. То есть проблема переходного общества
не в том, что развиваются информационные технологии, а
в том, что они становятся новым инструментом эксплуатации природы, человека человеком и геополитического доминирования глобальных игроков.
Социология англо-саксонского мира скорее фиксирует ситуацию перехода от модерна к постмодерну, нежели
ищет способы ее оптимизации. Понимание переходного
периода как транзита от модерна к постмодерну само по
себе ничего не объясняет, поскольку большинство западных авторов рассматривают и определяют этот процесс в
рамках привычной для них парадигмы «развитый западный мир – остальной мир». Вместе с тем лидеры западной
социологии осознают всю сложность перехода от модерна
к постмодерну.
Введенное У. Беком понятие «рефлексивной модернизации» (reexive modernity) акцентирует внимание исследователей переходного периода на существующем в
теоретической социологии смешении или отождествлении
двух ключевых в данном случае понятий. А именно, между «рефлексией», то есть знанием и пониманием характера
деятельности интересующего нас процесса, и «рефлективностью» (reexivity), под которой Бек понимает процессы
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]