Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Переходный период цели изучения, теория и практика
.pdf
Однако далее автор делает вывод, на мой взгляд, еще
более дискуссионный: «В целом с учетом смысла и целей
гибридной войны требуется трансформировать в кратчайшие сроки существующую систему управления страной,
экономикой и обществом, используя для этого опыт авторитарного и мобилизационного управления» [Бартош,
2019: 5].
10.3. Можно ли управлять гибридной войной?
Систему управления страной нельзя изменить, да еще в
кратчайшие сроки. На это никто не согласится, а если ктото и пойдет по этому пути, то получит результат, еще более
серьезный, чем удар гибридной войны. Использовать опыт
«авторитарного и мобилизационного управления»? Что это
будет означать? Введение непрерывного военного положения или режима чрезвычайной ситуации? Такая рекомендация, если она будет реализована, будет означать возврат
к казарменному коммунизму!
В другой статье Бартош развивает тему «ускорителей
гибридных войн». Одним из таких «ускорителей» он называет комбинирование двух их стратегий: «медленной»,
рассчитанной на изматывание вероятного противника, и
«быстрой», заключающейся в принуждении противника
к капитуляции с помощью «цветных революций». Другим
являются мемы, копируемые и распространяемые по сетям
в миллионах образцов. Мем, как полагает этот автор, есть
«ментальный вирус», который способствует формированию взглядов и идей у вероятного противника, необходимых для «наступающей стороны». Мемы, полагает автор,
суть боевые информационные единицы и одно из важнейших информационных средств осуществления «цветных
революций» [Бартош, 2018: 05]. На фоне идей, высказанных этим автором в цитированной выше статье, здесь
несколько необычно выглядит его утверждение о необходимости разработки межведомственных программ фун-
161
даментальных, поисковых и прогнозных исследований на
основе трудов российских ученых из всех областей знания.
То есть ни о какой «ведомственности» и речи нет.
А вот что пишет другой ученый-военный К. Сивков,
заместитель президента Академии ракетных и артиллерийских наук по информационной политике, об уже наступившей эпохе информационной войны. Попробую
кратко суммировать его основные тезисы. Первый, «надо
различать два главных инструмента: вводимую информацию и доведения ее до объекта». Второй, чтобы «добиться
существенного результата, необходимо организовать согласованный комплекс актов, который можно назвать информационным мероприятием», с учетом эффекта, которое
оно может вызвать в обществе в целом, его организациях
и сетях. Третий, больший эффект достигается, когда проводится (одновременно?) «несколько таких мероприятий,
объединенных единым замыслом и планом. Это уже информационная операция» [Сивков, 2018: 4].
Далее этот автор выделяет четыре основных уровня
информационных операций. Один, это первичный уровень, образованный действиями тактического масштаба,
продолжительностью от часов и дней до нескольких месяцев. Их целями являются модификация системы представлений об обстановке в органах управления систем
локального или регионального уровня. Их агентами могут
быть как спецслужбы, так и регулярные и нерегулярные
формирования.
Второй уровень – это «информационные операции оперативного масштаба. Их цель – относительно небольшие
модификации базовой информации научно-технического характера, а также логико-аналитического механизма в
системе принятия решений». Например, это «может быть
внедрение «логической бомбы» – совокупности информации, которая переведет научные изыскания по какому-либо направлению на тупиковый путь, чтобы замедлить их».
162
Продолжительность таких операций – от двух и более лет,
масштаб – несколько государств, а агентами будут научные центры спецслужбы и СМИ.
Третий уровень – стратегический. Его целью являются
серьезные изменения базовой информации научно-технологического характера и логико-аналитического механизма
принятия решений в органах управлениях, корпорациях и
центрах для нанесения непоправимого ущерба (и потому
отставания) конкурента или вероятного противника. Вре
менной масштаб стратегических операций – несколько лет,
а пространственный – тот же, что и на предыдущем уровне.
Высшим уровнем информационной борьбы, по Сивкову, является операция геополитического масштаба,
«ее целью может быть модификация системы философско-мировоззренческих взглядов значимой части элиты
и населения объекта воздействия. Такие операции могут
продолжаться от 15–20 до 30 лет и более. По пространственному размаху – охватывать несколько ведущих государств, как правило, составляющих основу какого-либо
цивилизационного типа». Операции такого масштаба предполагают объединенные действия самых разных сил и организаций, включая СМИ, религиозные, идеологические
и другие объединения. Таким образом, заключает Сивков,
«сложилась довольно стройная система основных форм ведения информационной политики»… «Россия должна выработать и принять свою систему форм информационной
борьбы. Судя по наблюдаемой политике, в этой сфере четкой подобной системы у нашего руководства нет. А без нее
невозможно построить эффективную систему информационного противоборства, что обрекает нашу страну на поражения» [Сивков, 2018: 04].
Эта довольно стройная и всеобъемлющая схема структурно-функциональной организации информационной политики, тем не менее, вызывает некоторые вопросы. Как
эта политика «борьбы и противоборства» соотносится с
163
-
информационной политикой РФ вообще? Во всякой отрасли науки и практики есть своя информационная политика.
Более того, как изложенные выше принципы этой политики соотносятся с целями и задачами перехода нашего общества «на цифру»? Далее, как соотносится эта политика
«борьбы и противоборства» с закономерностями функционирования и развития глобального киберпространства?
Затем, охватывают ли эти четыре уровня всю информационную сферу, или же они касаются только сферы «борьбы и противоборства»? Но политики без противоборства
не бывает. Наконец, возникает вопрос, непосредственно
связанный с темой данной главы: что будет происходить
с информационной политикой в исследуемый нами «переходный период»? Или конкретнее: как будет меняться
наша информационная политика и политика наших союзников и противников в процессе данного перехода?
Уже сейчас англо-саксонский мир всеми силами препятствует нашему продвижению вперед посредством самых разных инструментов: медиа, санкций, политического
шантажа и угроз, конструирования образа России-агрессора. Наконец, как указывают экономисты, эпоха господства
финансового капитала завершается. А в целом «современная проблема капитализма заключается в том, что
недостаточен спрос. Войной спрос можно уменьшить, но
увеличить нельзя» [Хазин, 2018: 04].
И все это только, если мы абстрагируемся от проблем
ракетно-космического противостояния, гонки ядерных вооружений и средств их быстрой доставки на территорию
РФ. Вот, например, что пишет Сивков о растущей угрозе
ядерной войны.
«В настоящее время система ядерного сдерживания
(СЯС) РФ соответствует стоящим перед ней задачам. Однако уже в ближайшей перспективе положение может измениться. В новых условиях наши СЯС для сохранения
ядерного паритета будут нуждаться в серьезной техниче-
164
ской и организационной модернизации с включением в
их состав качественно новых компонент». И далее автор
утверждает, что «в российской ядерной триаде должна
качественно усилиться мобильная компонента». Сивков
полагает, что у стационарных СЯС должен быть мобильный и потому неуловимый дублер. Что, в свою очередь
означает, что в системе управления СЯС должна быть качественно усилена мобильная составляющая. Ее Сивков
называет условно «Периметром-2» ([Сивков, 2019: 4, 5]
выделено мною. – О. Я.).
10.4. Как защитить от нее население?
Это – самый трудный вопрос. Советы, которые пытался
дать всем нам Кастельс, суть не что иное, как прекраснодушие, смешанное с откровенно односторонним взглядом на
информационные войны [см. Кастельс, 2000: 424].
Российские военные специалисты суть реалисты. Так
один из них, С. Брезкун, предлагает новую версию известной формулы «Пушки вместо масла». Он предлагает
заменить ее на более соответствующую нашим реалиям –
«Пушки или олигархи?». Брезкун также обращает внимание на тот факт, что в нелегких для РФ условиях «во всех
сферах жизни у нас еще есть точечные центры существования возможных достижений и прорывов…» [Брезкун,
2019: 04]. То есть опять же речь идет не о мифической
стабильности и не о войнах «хирургической чистоты», а о
высвобождении творческого потенциала нашего общества,
который может возникать и развиваться в любых точках
территории и киберпространства.
Если перевести данную тему в плоскость глобальной
геополитики, то американцы для инициации очередного
очага напряжения в виде непрерывно текущей гибридной
войны стараются замкнуть «огненное кольцо» вокруг России. И снова при обсуждении судьбы Курильских островов в конечном счете критерием вероятности достижения
165
или, напротив, разрыва становится время, время на переговоры в США и РФ, на передислокацию вооруженных сил
всех сторон, вовлеченных в конфликт и т. д. [Шарковский,
2019: 1].
Но все сказанное выше – это о защите от нападения вероятного противника в целом. Но о защите от кого именно, – названные выше военные специалисты это не оговаривают. Логика понятна: от всеохватывающей гибридной войны нужно защищать всех. Но как будет
защищено само мирное население, против кого чаще всего
направлены «стрелы» гибридной войны? Я хорошо помню, военные и первые послевоенные годы в Москве, когда
практически под каждым многоэтажным домом было бомбоубежище. Война уже давно закончилась, а бомбоубежища еще долго сохранялись в рабочем состоянии, то есть с
вентиляцией, нарами и полками, герметическими дверями
и другими предметами и устройствами, необходимыми для
защиты мирного населения.
Да что там Москва или большие города – в «свое время
в каждой деревне была нештатная добровольная пожарная
дружина, члены которой знали, с каким шанцевым инструментом, по какому сигналу и куда прибыть в случае возгорания… Судя по всему, большие руководители забыли, что
полное наименование МЧС России на первом месте указывает гражданскую оборону». Действительно, его полное
название иное: Министерство РФ по делам гражданской
обороны, чрезвычайным ситуация и ликвидации последствий стихийных бедствий. Впрочем, продолжает этот
автор, и «в самом МЧС это предназначение отодвинуто
куда-то на задворки». И далее генерал-полковник в отставке цитирует научно-методический труд по планированию
и ведению гражданской обороны: «Наиболее вероятным
сценарием возможного конфликта с Россией могут стать
применение современных средств поражения, прежде
всего высокоточного оружия, и действия диверсионных
166
групп». Наиболее вероятными целями удара вероятного
противника в этом документе называются пункты управления, информационные центры, критически важные военные объекты, а также объекты жизнеобеспечения [цит. по:
Зайцев, 2019: 4].
А где же само население? Как мы уже недавно видели по войне в Сирии и на Донбассе, даже наспех переоборудованные подвалы спасли жизнь тысячам мирных
граждан. Между тем, продолжает Зайцев, российское законодательство «требует, чтобы в соответствии с мобилизационными планами каждый гражданин России – от
новорожденного до долгожителя обеспечивался противогазом, другими средствами защиты…». В соответствии со
статьей 28 ФЗ РФ «О гражданской обороне» одна из основных задач государства в этой области – обучение населения действиям в условиях различных видов и уровней
нападения, причем речь идет о поголовном знании такого
рода. А матери наших дошкольников и школьников не знают, кто и где должен обеспечить их детей противогазами,
средствами первой помощи и т. д.
И все это недоразумение, если не сказать безобразие,
никоим образом не принимает во внимание то, что сказали
выше военные специалисты о формах и характере современной гибридной войны. Если это, например, бомбежка
плюс химическая атака, плюс наводнение или затопление.
Каким образом защищаться от такой «гибридной» ситуации, и можно ли вообще хоть как-то себя обезопасить в
этих условиях? А ведь не секрет, что богатые и просто состоятельные люди уже давно строят свои индивидуальные
коттеджи с герметичными и хорошо оборудованными подвалами, запасами воды и еды, автономной энергетической
установкой и т. д. А самые богатые уже давно переселились далеко-далеко, туда, где риск гибридной войны практически равен нулю. Значит, и в случае гибридной войны
имущественное расслоение играет далеко не последнюю
роль.
167
Наконец о том, что меня, внука моего деда Ф. Ф. Яницкого, ученика Н. И. Пирогова, у которого он был «подмастерьем» на русско-турецкой войне 1876–1877 гг., волнует
больше всего, особенно после прочтения статьи В. Савостьянова «Слезы хирурга Пирогова». Дед, окончивший
военно-хирургическую академию в С.-Петербурге, хорошо знал, что «хирургия мирного времени и военно-полевая хирургия – абсолютно разные научные дисциплины,
организуемые на диаметрально противоположных принципах. Никогда гражданский хирург не сможет правильно оказать помощь раненому с огнестрельным ранением
или минно-взрывной травмой…» [Савостьянов, 2019: 6].
К тому же зная ситуацию, будущие студенты не очень-то
хотят становиться военно-полевыми хирургами.
10.5. Гибридная война как часть стратегической
культуры?
А. Бартош полагает, что ГВ является элементом более общей, глобальной концепции. Как пишет акад. РАН
А. А. Кокошин, «стратегическая культура (СК) выражается
в особом, присущем данной стране и ее народу характере
поведения вооруженных сил, в способах использования военной силы. СК представляет собой совокупность стереотипов устойчивого поведения соответствующего субъекта при масштабном по своим политическим задачам и военным целям применения военной силы, в том числе при
подготовке, принятии и реализации военных решений»
[Бартош, 2019: 1].
Это, с моей точки зрения, теоретически и политически важное заявление. Акад. Кокошин подчеркивает, что
СК является не только атрибутом вооруженных сил или
государственной машины в целом, а и всего народа. Это –
«долговременный и весьма инерционный социально-психологический феномен, который часто сохраняется почти
168
в неизменном виде при смене военно-политического руководства, политических систем и политических режимов»
[Бартош, 2019: 1]. Не менее существенно, что еще в 1977 г.
Rand Corporation США провела глубокое исследование советской стратегической культуры. Это свидетельствует о
том, что данное понятие было стратегически значимо уже
тогда, то есть более 40 лет назад.
Отметим, что для определения СК акад. Кокошин пользуется общенаучным, точнее, словарем общественных
наук: «культура», «стереотипы устойчивого поведения»,
«субъекты» и т. д. Употребляя такие понятия, как дезинтеграция, критическое осмысление, культура, народ, устойчивость, инерционность, политическая система, стереотип
и пр., Кокошин переходит на формирующийся сегодня
общенаучный язык, одинаково понятный представителям технических, естественных и общественных наук. То
есть, как я и предполагал ранее, междисциплинарный подход формируется и практически используется, прежде всего, в тех сферах общественной жизни, которые реально и
повседневно обеспечивают безопасность и самосохранение некоторой социальной системы.
Но вернемся к анализу ГВ как части стратегической
культуры. Бартош подчеркивает, что радикальные изменения стратегической культуры государства при определенных обстоятельствах вполне возможны. «Импульс таким
изменениям могут придать драматические события с травмирующими последствиями, такие как революции, поражение в войне, глубокие экономические и политические
кризисы и т. д.». Иными словами, события, «которые могут
вызывать у народа и его правящей элиты глубокий психологический стресс, запускающие процесс изменения социальной парадигмы, предполагающие поиск компромиссов
между разными группами, формирующими новые политико-культурные ориентации». Что и произошло в период
слома социалистической системы, когда был запущен про-
169
цесс всесторонней дезинтеграции нашей страны [Бартош,
2019: 1].
Что наиболее важно сегодня? Первое, российская элита не едина, идет борьба между разными ее группами,
поэтому общего взгляда на современную СК России не существует. Как пишет Бартош, «сегодня российская СК находится в состоянии кардинального переосмысления, что,
с моей точки зрения, увеличивает степень риска в “переходном периоде”».
Второе, «методологически важно учитывать все новейшие факторы обеспечения победы (рекомендации военной
науки, правильный выбор военно-технической политики,
учет уровня технологий своих и противника, активный поиск новых направлений политики и дипломатии, умелое
использование достижение социологии, психологии и пр.),
которыми консервативная часть общества склонна нередко
пренебрегать» [Бартош, 2019: 10]. Этот тезис интересен
для социологов, поскольку апеллирует к роли общественных наук, хотя и в последнюю очередь. Если развернуть
это длинное предложение, то получается, что автор выступает за междисциплинарный подход, потому что просто «суммировать» достижения столь разных дисциплин и
практик никак нельзя.
Но возникает ряд вопросов. Такие термины, как «новейшие», «уровень», «правильный выбор», «умелое использование» требуют конкретизации с учетом места и
времени. Далее, сегодня ГВ, «цветные революции» интенсивно используют медиа для формирования массового сознания. Автор выступает за оценку поведения государства
в прошлом как основу для анализа и прогноза современных и будущих возможностей. Какого государства именно,
и в каком историческом прошлом? Разве в течение ХХ в.
наше государство и его политика существенно не менялись, не переосмысливались?
Не совсем понятно, почему Бартош все время разделяет ГВ и цветные революции, ведь они практически
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]