Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:От смерти к жизни. Как преодолеть страх смерти сборник
.pdf
Митр. Антоний Сурожский. Почему я не боюсь смерти
71
ему, не примирились с ним, то тогдашний грех —
ваша теперешняя греховность; она от вас не отошла
и не отойдет, пока вы не покаетесь».
В этом же роде могу дать и другой пример. Меня
вызвала однажды семья одной нашей ветхой старушки, светлой-пресветлой женщины. Она явно
должна была умереть в тот же день. Она поисповедалась, и напоследок я ее спросил: «А скажите,
Наташа, вы всем и все простили или у вас какая-то
заноза еще есть в душе?» Она ответила: «Всем я
простила, кроме своего зятя; ему не прощу никогда!» Я сказал на это: «В таком случае я не дам вам
разрешительной молитвы и не причащу Святых
Таин; вы уйдете на суд Божий и будете отвечать
перед Богом за свои слов». Она говорит: «Ведь я сегодня умру!» — «Да, вы умрете без разрешительной
молитвы и без причащения, если не покаетесь и не
примиритесь. Я вернусь через час» — и ушел. Когда
через час я вернулся, она меня встретила сияющим
взором и говорит: «Как вы были правы! Я позвонила своему зятю, мы объяснились, примирились, он
сейчас едет ко мне, и я надеюсь, до смерти мы друг
друга поцелуем, и я войду в вечность примиренная
со всеми».
Фатализм Пасхи
Архимандрит Савва (Мажуко)
Это всем хорошо известный факт: пасхальный
возглас «Христос воскресе» содержит в себе все
Евангелие, как некий конспект апостольского
благовестия. Как в математике или физике есть
краткие формулы, в которых в «сгущенном» виде
представлены целые тома научных трудов: если вы
пожелаете эту формулу раскрыть, вывести «из скобок», расписать на доске, доски может и не хватить,
но вот легкое головокружение и приступ восхищения, восторга и даже научного азарта вы легко заработаете.
Наше такое привычное «огустевшее» Евангелие
«Христос воскресе» — мы редко выводим «из скобок», потому что просто светло и весело кричать
«Востину воскресе», христосоваться и с детским
восторгом всем храмом петь пасхальный канон,
ошибаясь, забывая слова, громко до сипоты и весело. Хорошо. Радостно. Покойно и как-то… тихо в
этом пасхальном многоголосии.
А потому в этой тишине вдруг вспышкой внезапной: «Христос воскресе» — это ведь и о моей судьбе, о моем воскресении, о том, что однажды каждый из нас сможет с неудержимым ликованием,
новым голосом, но слишком своим закричать на
Архим. Савва (Мажуко). Фатализм Пасхи
73
всю вселенную: «Я — воскрес! И жив — навсегда».
Жив — жизнью Спасителя, воскрес — воскресением Христа, но это — я, самый настоящий я, и никто
другой — воскрес, «Я узрю Его сам; мои глаза, не
глаза другого увидят Его»
(Иов 19, 27).
И вот еще что. Пугающее и обезоруживающее.
Даже умеряющее восторг. Воскресну не только я.
Воскреснет каждый живущий и живший человек,
и «имеющий жить». И глаза каждого из этих самых настоящих, воскресших в своих телах увидят
своего Искупителя и Воскресителя и… меня тоже
увидят. «Савва воскресе!» — «Воистину воскресе!»
«Андрей воскресе!» — «Воистину воскресе!» «Анна
воскресе!» — «Воистину воскресе!»…
Все они воскреснут. Все? Абсолютно. И та угрюмая тетка, что заливает мою квартиру каждый месяц? Непременно. И тот злодей, что клеветал на
меня начальству? Обязательно. И мой друг, который так жестоко меня обманул и посмеялся надо
мной? И он. Каждый.
И те, кому ты сам боишься смотреть в глаза, и
та девушка, которую тебе страшно встретить, и
твои братья, которым ты так мало уделял времени,
и дети, слишком долго ждавшие твоей любви и гордости, и мама, так любившая шоколад, а ты узнал
об этом так поздно.
Наши ближние — бессмертны. Они — вечные
наши спутники. Мы к ним приговорены. Они —
наша судьба, то есть мы присуждены к ним,
а они — нам. И это так пугает и обезоруживает.
Бежать — некуда! И там, в приготовленных Отцом
чертогах, будут они, их лица, их покашливание,
чавканье за столом, тяжелое дыхание.
74
ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
Единственный выход — научиться их любить
здесь и сейчас. Вот тут — дома, в церкви, на работе — научиться ладить с каждым и, видя эти лица,
слыша голоса, — полюбить, принять, простить. Потому благовестники Евангелия, кричавшие всем
народам и племенам только одну весть — «Христос
воскресе!», — уточняли: «Гневаясь, не согрешайте:
солнце да не зайдет во гневе вашем… Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со
всякою злобою да будут удалены от вас; но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас»
(Еф. 4, 26, 31–32).
Это не просто максимы этики, нравственное приложение к христологии апостола Павла, но самое
прямое следствие проповеди Воскресшего Бога.
Догмат Воскресения Христова — основание христианской этики, и только на этом основании эту этику
можно принять, понять и усвоить.
«Братья мои вечные, братья мои бессмертные» —
так начинал свое пасхальное послание великий
сербский старец прп. Иустин (Попович). Святым
людям был открыт этот пугающий и обнадеживающий фатализм Пасхи. Мы никуда не можем
скрыться от своих ближних. Хотя утешает и то,
что и им скрыться от нас некуда. Мы приговорены
друг к другу. А потому единственный открытый
путь к принятию пасхальной вести — научиться
любить своих бессмертных соратников по Вечности.
Нет ее, смерти. Есть жизнь здесь и там!
Протоиерей Павел Великанов
Бог никого не подставляет. Никогда.
Смысл смерти
— Отец Павел, что вообще такое смерть? Вот
был с тобой только что человек, смотришь на
фотографии, на видеозаписи — и он такой живой,
родной, близкий — как так может случиться, что
его не стало? Невозможно поверить в то, что его
вообще нет. Но ведь его с нами в этом мире именно что совсем нет. А что оно там происходит —
кто же на 100% знает…
— Здесь пролегает граница между верой и неверием, между открытостью к Богу и мнимой самодостаточностью. Религиозная вера, а христианская
особенно, по сути есть выход из тупика смерти.
«Если Христос не воскрес, тщетна вера наша», —
говорит апостол Павел. Если все наши «активы»
здесь, в этом материальном мире, — мы уже банкроты: смерть обнулит наши счета, какими бы огромными или же ничтожными они ни были. Поэтому
смерть — это определенный «момент истины» жизни, то, что утверждает ее значимость и ценность,
как бы парадоксально это ни звучало.
«Блажен путь, в оньже днесь идеши душе,
яко уготовися тебе место упокоения» — или же,
76 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
напротив: «Смерть грешника люта». Правильно сказать, что смерть — это венец всей жизни. Именно
по этому мы на каждом богослужении неоднократно
просим о мирной кончине нашего жития, непостыдной, безболезненной, и добром ответе на Страшном
Суде Христовом.
При этом в христианстве нет никакого «культа смерти», как это встречается в различных субкультурах и сектах. Нет никакой «романтизации»
смерти: она глубоко противоестественна для человеческой природы, это всегда боль, плач, горе человеческое — но снова и снова побеждаемое Христом
в Его Церкви. Как и роды: этот процесс никогда не
бывает приятным и комфортным, но результат его
несопоставим со страданиями и болью: новый человек родился в мир!
Это ощущение рождения умирающего в новую
жизнь прекрасно выразил Б.Пастернак:
…Кончаясь в больничной постели,
Я чувствую рук Твоих жар:
Ты держишь меня как изделие,
И прячешь, как перстень, в футляр.
Смерть — это действительно таинство перехода,
таинство рождения в вечность. Немного в нашей
жизни моментов, когда любым человеком, вне зависимости от его мировоззрения, веры, праведности,
ощущается явным образом прикосновение вечности,
выход за пределы видимого. И, думаю, умиранию и
смерти здесь принадлежит первое место. Особенно
остро это ощущается близкими людьми: когда приходит очевидное понимание, что близкого человека в
этом теле уже больше нет — и в то же самое время он
жив, он есть, в определенном смысле он стал гораздо
Прот. П. Великанов. Нет ее, смерти. Есть жизнь...
77
ближе к своим родным, нежели чем когда жил в теле.
Предкопочитание, в той или иной мере присущее
практически всем религиозным культурам, отражает
очевидную истину: близкие уходят от нас, из нашего
мира — но никуда не исчезают.
Насчет «кто знает на 100%, что там происходит» —
а разве в этом мире мы многое знаем на 100%?
В собственной душе разобраться не можем, сами с
собой — что там говорить обо всем другом?
Однако нас это неведение нисколько не смущает:
опыт жизни расставляет все на свои места, и мы постоянно учимся преодолевать эту неполноту знания
различными способами — где интуицией, где верой
в удачу, а где и просто переступать не задумываясь. Религиозная же вера делает человека более
чутким, более восприимчивым к проявлениям духовного мира — и именно здесь, в этих Небесных
свидетельствах мы черпаем надежду на блаженную
участь наших усопших.
— А как вообще жить, если есть смерть? Как
можно радоваться жизни, как можно жить ее радостно, если завтра самых любимых и дорогих
людей в один момент может не стать? Родится
ребенок, а у него некурабельное генетическое заболевание. Или под машину попадет. Или выйдешь
замуж, а у мужа онкология случится. Вот зачем
все это, зачем нам привязываться и любить, если в
минуту можно потерять все? Может быть, лучше:
«Если у вас нету тети, то вам ее не потерять»?
— Потому-то и есть смысл жить, что есть смерть,
которая расставит в свое время все на свои места:
шелуха отпадет, а вызревший плод проявится.
78 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
Но этот плод прежде всего развивается в наших
отношениях друг с другом, которые имеют выход
за пределы временной жизни. Более того: согласно
Евангелию, именно эти отношения и определяют
отношение Бога к нам самим. Он смотрит на нас
глазами наших близких.
Конечно, надо учиться пробираться, порой буквально продираться сквозь то внешнее, что зачастую определяет наши взгляды. У Ивана Ильина
есть замечательное эссе «Красивая женщина», где
он очень тонко показал, насколько физическая красота может быть источником страданий и причиной
непонимания для самого носителя этой, казалось
бы, привилегии. Если за время нашего знакомства
мы так и остались на поверхности, не поняв, не
почувствовав, не полюбив саму душу этого человека — оставшись привязанными исключительно к
тому, в чем эта душа жила, — то, конечно, смерть
будет восприниматься как трагедия, невосполнимая
утрата дорогого. Но разве ошибался Господь, говоря: «Душа не больше ли тела?»
Мы живем в мире со сдвинутой системой координат, причем в самых базовых понятиях. Смерть —
прекрасное лекарство, которое всякий раз проводит
«ревизию» этой системы наших ценностей и приоритетов.
«Помни последняя твоя, и во веки не согрешишь!»
И в этом — вовсе не отрицание или же умаление
жизни как таковой, напротив, повышение планки
ее ценности, значимости, а значит, и ответственности. Я вспоминаю К. С. Льюиса, который, уже
будучи немолодым, взял себе в жены больную онкологией. «Настигнутый радостью» — это его авто-
Прот. П. Великанов. Нет ее, смерти. Есть жизнь...
79
биография, где время супружества, которое, казалось бы, должно было быть омрачено самим фактом
неизлечимой болезни, оказалось именно временем
радости и торжества любви, побеждающей смерть.
И привязываться, и любить надо именно потому,
что со смертью эти отношения никуда не исчезнут.
Да, они станут другими. Возможно, совсем не такими, какими представлялись в мечтах до того. Но
то, что происходит в душе любящего, открывающего
себя для другого, отдающего себя другому, принимающего другого как он есть, идет вместе с нами в вечность, и смерть здесь — не помеха, а фильтр, разделяющий значимое от второстепенного и наносного.
— Почему вообще так много уходит лучших, любимых и молодых. Детей и молодежи, которые ничего еще не успели? Вот чем было бы плохо, если
бы наши умершие жили бы рядом с нами, работали бы во славу Господа, рожали детей, делали мир
лучше? Почему Господь их забирает? Можно ли вообще говорить о том, что смерть может быть во
благо и что «Господь забрал» — ведь Бог не творил
смерти, ведь смерть противоестественна? Можно ли вообще принять смерть и согласиться с нею?
— Конечно, эта жалость самих себя, жалость тех,
кто остался здесь, вполне понятна и естественна.
Есть один замечательный аграф — надпись на одном мосту где-то в Индии: «Мир сей — мост: проходи по нему и не строй себе дома». И каким бы
бесконечным, уходящим далеко за горизонт, этот
мост нашей жизни ни казался, не стоит на нем
устраивать хоромы и думать, что вот она, настоящая жизнь, именно здесь, сейчас достроим — и как
80 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
заживем! Не захочешь идти сам — тогда понесут.
И снесут все твои постройки, все то, чем ты пытался зацепиться здесь на века.
«Не имамы зде пребывающего града, но грядуще-
го взыскуем».
«Наше жительство на небесех есть!»
И это ощущение зыбкости, ненадежности, неверности этого скоропреходящего мира всегда отличало
ранних христиан; в их вопросе о времени наступления Царства Небесного мне видится такое же нетерпение, как у пассажиров, въезжающих в давно желанный город, например Париж или Рим, — вдруг
поезд замедляет ход, и почти останавливается. Но
все их мысли — там, у заветной цели, их совершенно
не волнует, подали горячий чай или же остывший,
где лежат чемоданы и насколько чисто в вагоне. Через какое-то мгновение все это уйдет и забудется — и
вот они бегут к проводнику выяснить, что случилось
и когда же наконец поезд прибудет на станцию.
К чему это я говорю? Об усопших — тех, кто
умер в мире с близкими и Церковью, в вере и надежде воскресения, донеся свой жизненный крест до
конца, — можно только порадоваться: они-то теперь
у цели, а мы все стоим в этой жизненной пробке.
И нет большой разницы в том, когда Господь призывает: ведь Он действует исключительно по Своей
неизреченной, непонятной нам любви, и если кто-то
уходит, с нашей точки зрения, «не вовремя», «рано»,
«не пожив», здесь больше саможаления, нежели настоящей заботы о благе ближних.
— Для многих людей потеря, трагедия, скорбь —
это путь в храм к Богу. А для многих — испытание веры. Как писал священник Георгий Чистяков,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]