Историческая антропология. Учебное пособие

а коллективное сознание, или, по определению Э.Дюркгейма, соци­альные контексты. Пытаясь классифицировать ментальные процес­сы, Ж. Дюби выделил три группы:

3) «темницы долгого времени» Броделя – структуры, упорно со- противляющиеся изменениям, глубинные пласты представлений и моделей поведения – роль языка, вербальных констатаций, отражаю­щих сомнения коллективного.

В качестве доказательства того, что речь здесь идет о духовном, иррациональном, коллективном явлении, могут служить Крестовые походы детей, начавшиеся внезапно в 1212 г. в Северной Франции и Германии. Спонтанность этих событий – вне всякого сомнения: «… никто не побуждал их к этому, ни внутри страны, ни из-за грани­цы», – утверждал один из современных свидетелей. «Детей отличали одновременно очень ранний возраст и крайняя бедность, среди них было много пастушков». Они отправились в поход процессией с пе­нием, их было, по-видимому, около 30 000. На вопрос, куда они идут, они отвечали: «К Богу». По словам современника, они намеревались пересечь море и сделать «то, чего не смогли сделать властители и ко-

роли, – освободить гроб Господень». А. Дюпрон совершенно спра­ведливо распознал в этих движениях центральный мотив детства в простонародном благочестии. М. Элиаде отмечал, что это одновре­менно и миф о Невинных Младенцах, и прославление детей Иису­сом, и народная реакция на Крестовый поход баронов. «Отвоевы­вание Святых мест отныне могло произойти только благодаря чуду, а чуда можно было ожидать лишь от наиболее чистых – от детей и бедняков».

жения, что они также производятся или выражаются культурными различиями. Неравное распределение культурных навыков (таких, например, как чтение и письмо), культурной продукции (например, книг) и культурных практик (отношение к жизни и смерти) являет­ся, таким образом, центральным объектом для ряда исследований, в которых были использованы количественные методы и которые стре­мились придать новое содержание определению социальных иерар­хий, не подвергая, однако, сомнению само это определение.

2. Ж. Ле Гофф и представители третьего поколения Школы «Ан­налов» значительно расширили понятие «Ментальность», как нео­сознанное или полуосознанное коллективное начало, включив в него такие категории, как «воображаемое», «способ чувствовать», симво­лизм восприятия мира – «леса символов», наряду с обыденным со­знанием в повседневной практике людей.

2. Чем различались подходы к понятию «ментальность» у М. Бло­ка и Ж. Ле Гоффа?

3. Назовите не менее трех смысловых значений дефиниции «мен­тальность».

1. Гуревич А. Я. «Новая историческая наука» во Франции: дости­жения и трудности (критические заметки медиевиста) // История – нескончаемый спор. М., 2005.

8. Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Неприкос- новенный запас. 2005. № 2, 3.

написал о «перерастании истории ментальностей в историческую ан­тропологию», «нацеленную на реконструкцию картин мира».

никто не мог посягнуть на материализованное в этой вещи благопо­лучие человека, который после смерти сторожил свои богатства в погребальном кургане, а демонстрация богатств или их публичное расточение (вспомним «потлач» М. Мосса) являлось более выгодным и престижным способом их употребления, нежели извлечение из них прибыли. Надо помнить, что Средневековье – эпоха господства риту­ала, демонстративного жеста, заклинающего или благословляющего слова, строгого этикета во всех социальных проявлениях человека. Поэтому такие категории, как «богатство», «власть», «государство», «религия» должны быть объяснены с точки зрения людей того обще­ства, а не использоваться в современном понимании этих обозначе­ний. Любые исторические закономерности складываются в процес­се человеческой деятельности, суммируются из действий людей, их свободы воли, активности.

таким же смыслом наделяется и описание военной тактики послед­них, вероломной с точки зрения принципов честного рыцарского боя. Святилище мусульман оказывается профанным, христианской вере противопоставляется идолопоклонство, религиозному культу – их суеверие и т. д. Мусульман изображали как язычников, приписывая им многобожие и поклонение демонам.

Юлия Евгеньевна Арнаутова, исследуя историю болезни, допол­няет историю ментальностей изучением культурных коммуникаций между «высокой религиозной культурой» и подпочвенными сло­ями обыденного сознания, соотношения традиционного обыденно­го сознания и официальной религиозной этики. Такой подход пред­полагает появление множества вариантов взаимной интеграции и взаимного отталкивания, которые и составляли толщу повседнев­ного поведения и обыденного сознания. Как все историки, имею­щие дело с «безмолвствующим большинством», Ю. Е. Арнаутова вынуждена реконструировать повседневную жизнь, реалии и сте­реотипы прошлого на основе весьма разнородных, зачастую содер­жащих лишь косвенные свидетельства источников, в которых при­ходится весьма сложными методами вычленять наиболее архаич­ные пласты, зачастую имплицитно «зашифрованные» в описаниях, не относящихся к рассматриваемому сюжету. Автор использует не считавшиеся традиционными источники – саги и сборники «мирак­лей» (описания чудес, которые происходили на могилах святых и в других сакральных местах).

Ю. Е. Арнаутова выявляет две модели восприятия болезни, соот­носимых с ученой и народной традициями, рассматривает христиан­скую модель болезни и архаические суеверия не как противостояние

двух религий, а как процесс межкультурной коммуникации, диалог двух культур и, наконец, доказывает, что представления о болезни являлись не механической суммой христианской и языческой состав­ляющих, но целостной структурой новой средневековой народной культуры. Она впервые в отечественной историографии рассмотрела способы переживания болезни и отношения к ней в Средние века в свете взаимодействия двух противоположных нравственно-этиче­ских парадигм, одна из которых сложилась в сознании носителей архаических языческих представлений, другая была сформирована христианской культурой. Автор отметила низкий аксиологический статус болезни в архаическом сознании, убедительно доказала, что христианская этика с ее стереотипами humilitas, patientia, probation Dei, caritas не была до конца воспринята средневековым обществом, в котором в значительной степени преобладала категория сознания, наполненная не столько религиозным, сколько социальным содержа­нием – отношение к больным как к бесполезным членам общества. Исследовательницей раскрыты лечебно-благотворительная деятель­ность в монастырских и епископских (городских) госпиталях, прояв­ления светского милосердия, а также эволюция содержания и форм каритативной практики при переходе к высокому Средневековью. Впервые исследованы апотропеические (целительные) практи- ки на основе таких источников, как тексты заговоров, заклинаний и благословений, показывающих «переплетение» религиозных идей и суеверий и вытеснение первыми языческих начал, когда древние апо­тропеические практики трансформировались в разные виды теурги- ческой терапии и церковной магии, сохранив тем не менее свою архаическую основу.