Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая антропология. Учебное пособие
.pdf
ществование, обеспечивая воспроизведение групповых ценностей и
норм, подтверждая стабильность и длительность ее существования
во времени – основные структурные признаки социальной группы.
В цеховых и купеческих гильдиях память о прошлом не имеет того
абсолютно первостепенного значения, которым она наделяется в
группах, связанных кровным родством, например в аристократических родах, где память о великих предках свидетельствует о древности и, следовательно, благородстве рода, тем самым оправдывая его
претензии на власть.
Однако и гильдии тщательно хранили память о своей истории,
поэтому их уставы и списки членов обычно заносились в литургические книги, а «великого предка» заменял святой – патрон. «К этому
патрону возводился изначальный этап истории группы, своей персоной он как бы узаконивал ее место в божественном миропорядке,
принимая на себя роль не только небесного покровителя, но и объекта групповой, часто также профессиональной идентичности».
Ценный вклад в изучение проблем народной религиозности
внесла Марина Юрьевна Парамонова, рассматривавшая формирование культов святых правителей на примере династического
культа короля Святого Вацлава и его роли в восстановлении полити-
ческой и религиозной идентичности чешского общества, а также его
значение в контексте международных и культурных контактов Чехии
с Латинской Европой. М. Ю. Парамонова исследует мотив семейного
конфликта и братоубийство в вацлавской агиографии, выделяя две
агиографические модели святости и мученичества правителя, изучая опыт религиозной морализации семейного конфликта. Труды
М. А. Парамоновой примечательны успешным применением компаративного метода. Культ Св. Вацлава она сопоставляет с древнерусским культом Св. Бориса и Глеба, рассматривая социальный контекст
и идеологические функции культа. Князья-мученики показаны как
идеальная модель религиозного поведения: святость, родство и этика межкняжеских отношений в литературной традиции. Исследуя
жития святых, М. Ю. Парамонова раскрывает такие составляющие
религиозного мифа, как апология страдания, покорности и братской
любви в агиографической литературе; прославление жертвенности, а
также нравственно-дидактические смыслы истории злодеяния и отмщения в летописании.
91
9.3. История ментальностей
в исследованиях по российской истории
На 1993–1996 гг. пришелся пик теоретического осмысления нового концепта – истории ментальностей. В это время проходили дискуссии о возможностях применения методов исторической антропологии в отечественной истории. В обсуждениях высветились две теоретические проблемы, возникающие перед каждым историком, пытающимся применить понятие «менталитет» к изучению конкретного
материала. Во-первых, кого следует считать носителем определенного типа ментальности: индивида, некую социальную группу (класс,
сословие, территориальную общность) или весь народ в целом?
И, во-вторых, как соотносятся в этом понятии элементы сознательного и бессознательного?
В книге Ольги Сергеевны Поршневой о менталитете крестьян,
рабочих и солдат в годы Первой мировой войны сделана попытка
примирить оба отмеченных выше подхода: «На наш взгляд, – пишет
исследовательница, – эти два подхода нельзя противопоставлять, так
как менталитет индивида или социальной группы органически связан как с культурой народа, нации, к которой они принадлежат, так и
с социальными условиями бытия человека». Однако «примирение»
двух трактовок менталитета возможно только на абстрактно-теоретическом уровне: как только историк приступает к конкретному исследованию, он должен уточнить содержание используемого им понятия, причем предельно широкая трактовка термина (менталитет =
«дух народа», национальный характер и т. п.) оказывается практически непригодной для обобщения разнородных данных, отражающих
региональные, этнические, религиозные, имущественные и иные
отличия населения на необъятных просторах Российской империи
или СССР. Вот почему исследователи, в том числе О. С. Поршнева,
в большинстве своем предпочитают изучать менталитет отдельных
социальных групп.
Примером микроисторического исследования по теме повседневности на российском материале может служить книга Ольги Евгень-
евны Кошелевой «Люди Санкт-Петербургского острова Петровского
времени». Ограничение объекта исследования четкими пространственными и временными рамками (только один городской остров,
92
нынешняя Петроградская сторона), на протяжении всего пяти лет
(1717–1722) в сочетании с намерением изучить его «крупным планом», во всех подробностях безошибочно указывает на микроисторический характер работы, а применение не только качественных, но
и количественных методов анализа (в книге есть статистические подсчеты, таблицы и диаграммы) сближает ее не столько с итальянской,
сколько с немецкой традицией микроистории.
Подобно другим микроисторическим штудиям, монография
О. Е. Кошелевой вносит существенные коррективы в устоявшиеся
схемы, знакомые нам из школьных и вузовских учебников. Так, весьма значимым представляется вывод исследовательницы о том, что
система взаимоотношений и стратегий поведения простых петербуржцев «... осталась почти неизменной со времен Московской Руси, она
была перенесена переведенцами на невские берега из своих родных
городов и еще долго жила, переходя из всеобщей практики в ограниченную». Сильное впечатление также производят те страницы книги,
где наглядно показана непродуманность многих указов Петра, их несоответствие реальному положению дел и, как следствие, непредвиденные результаты его политики.
Социолог Софья Александровна Чуйкина анализирует стратегии
выживания дворян в довоенном Ленинграде. Эти стратегии она описывает в терминах социологии П. Бурдье как «конвертацию ресурсов»: те навыки, которыми обладали дворяне (знание иностранных
языков, музыкальное образование и т. д.) и которые до революции часто использовались ими только в приватной сфере (как хобби и т. п.),
были востребованы в советскую эпоху и помогали им устраиваться в
новой жизни, становясь их профессией.
Примером применения социологического подхода к истории повседневности является монография Натальи Борисовны Лебиной о
советском городе 20–30-х гг. Дихотомия «норм и отклонений» послужила исследовательнице концептуальной рамкой для анализа различных форм повседневной жизни. В книге изучаются как традиционные «аномалии»: пьянство, преступность, проституция, самоубийства, так и аномалии, ставшие нормой при новой власти (коммунальный быт, коммунистическая «религия»). Особое внимание уделено
нормированию жилой площади, одежды, досуга, частной жизни.
Н. Б. Лебиной удалось показать процесс смены обыденных стереоти-
93
пов и норм поведения и обрисовать многие структуры советской повседневности 20–30-х гг. Подобное структурирование (или концептуализация) повседневности совершенно необходимо: в противном
случае история быта опять сведется к описательности, к импрессионистическим картинкам или к механической сумме отдельных явлений той или иной эпохи.
* * *
По итогам лекции можно сделать следующие выводы.
1. Прежде всего, надо отметить вклад в понимание истории ментальностей А. Я. Гуревича, который твердо придерживался принципа верифицируемости и объективности изучения ментальностей
при осознании «инакости» изучаемой культуры людей далекого
прошлого.
2. А. Я. Гуревичу в значительной степени удалось преодолеть
структурализм раннего этапа Школы «Анналов», сосредоточивших
усилия на устойчивых безличных структурах (аграрных, семейнородственных, ментальных), которые, как в плену, держат человека.
Для такой формы антропологически ориентированной истории характерны рассуждения о «человеке Средневековья», «французе XVI
века», «древнерусском человеке» и т. п. В подобной истории «действуют» не конкретные индивиды, а сконструированные исследователями человеческие типы.
3. Сотрудники Центра исторической антропологии ИВИ РАН
успешно продолжают разрабатывать различные аспекты данного
направления: С. И. Лучицкая работает в новой и перспективной
области имагологии, Ю. Е. Арнаутова изучает историю болезней в сфере народной религиозности, М. Ю. Парамонова, также
обратившись к вопросам народной религиозности, рассматривает
культы святых.
4. В отечественной истории появились весьма интересные историко-антропологические исследования, посвященные главным образом повседневной жизни и обыденному сознанию россиян на разных
этапах истории.
Вопросы для самоконтроля
1. Чем подходы А. Я. Гуревича к исследованию коллективного
(массового) сознания отличаются от постулатов марксизма?
94
2. Что значит объяснить явление «изнутри» с точки зрения культуры того общества прошлого, которое исследуется? Приведите примеры таких объяснений.
3. Каким образом расширяют проблематику исторической антропологии ученики и последователи А. Я. Гуревича?
4. Какие историко-антропологические аспекты попадают в поле
зрения специалистов по отечественной истории?
Литература
1. Арнаутова Ю. Е. Колдуны и святые: Антология болезни в Сред-
ние века. СПб., 2010.
2. Гуревич А. Я. Историческая наука и историческая антрополо-
гия // История – нескончаемый спор. М., 2005.
3. Кошелева О. Е. Люди Санкт-Петербургского острова Петров-
ского времени. М., 2004.
4. Лебина Н. Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и
аномалии. 1920–1930 годы. СПб., 1999.
5. Лучицкая С. И. Образ Другого: мусульмане в хрониках Крестовых походов. СПб., 2001.
6. Парамонова М. Ю. Культы святых королей в Западной и Центральной Европе // Другие Средние века. К 75-летию А. Я. Гуревича.
М.; СПб., 2000.
7. Поршнева О. С. Менталитет и социальное поведение рабочих,
крестьян и солдат России в период Первой мировой войны (1914 –
март 1918 г.). Екатеринбург, 2000.
8. Вульф К. Антропология. История, культура, философия. URL:
http://www.lomonosov-fund.ru/enc/ru/library:0130305
9. Историческая антропология: электронный курс лекций. URL:
http://www.lomonosov-fund.ru/enc/ru/encyclopedia:01416
95
Раздел IV
ИСТОРИЧЕСКАЯ ДЕМОГРАФИЯ: ОТНОШЕНИЕ
К ЖЕНЩИНЕ, ДЕТСТВУ И СМЕРТИ
10. Ментальное восприятие семейно-брачных
отношений и статуса женщины
в западноевропейском обществе
10.1. Современные историко-антропологические
исследования в области истории семьи и брака
Традиционной отраслью исторического знания, преобразившейся благодаря включению в ее проблематику «ментальной» сферы,
стала демографическая история. Привычное представление об этой
дисциплине связано с цифрами и подсчетами коэффициентов рождаемости, смертности, брачности и т. п. Еще сравнительно недавно исследователи обращали мало внимания на субъективную сторону изучаемых ими явлений: как люди минувших эпох относились к рождению и смерти, болезням и старости, детям и женщинам. В этой связи в отечественной историографии настоящим прорывом стал труд
Ю. Л. Бессмертного «Жизнь и смерть в Средние века», в котором
историк исследовал основные типы семьи, формы брака и брачно-
сти с историко-антропологической точки зрения. Ю. Л. Бессмертный начал прослеживать эволюцию семейно-брачных отношений с
начала нашей эры, показав, что языческий брак не ограничивался
моногамией, наряду с которой были широко распространены неофициальные формы брака и конкубинат у римлян и германцев.
У римлян и германцев существовали две формы брака – официальный и свободный. Дети от конкубин не подвергались жестокой дискриминации. Понятие «бастард» не накладывало клейма и не препятствовало социальному возвышению.
Ю. Л. Бессмертный формировал историко-антропологическое
обоснование модели церковного брака и его основные составляющие: предотвращение соблазна и разврата, продолжение рода,
96
его нерасторжимость с XII в., когда брак стал таинством, публичность, обязательное согласие двух сторон, исключение родственных брачных союзов. Он отметил, каким образом эти черты составляли тенденцию к усилению моногамии. В то же время ученый
раскрыл немаловажную роль католической церкви и ее позицию
компромисса; утверждая строгую моногамию, церковные идеологи были вынуждены считаться с реалиями действительности.
Выражением этого компромисса стала модель иерархии браков,
разработанная средневековым юристом Бомануаром и отразившаяся в «Кутюмах Бовези».
Автор отметил изменение ментальных стереотипов, связанное с
утверждением в мироощущении людей прогрессирующей тенденции
к моногамии в XIV–XV вв. В частности, Ю. Л. Бессмертный выделил
определенные признаки, характеризующие этот поворот в массовом
сознании.
1. Формировалась нетерпимость к нецерковным формам брака
в обычаях «шаривари», осуждаемых местными церковными соборами. Турский собор в XIV в. в постановлении, осуждающем
этот обычай, заботился о возможности вдовцов и вдов вступать в
повторные браки: «многие вдовцы и вдовы предпочитают жить в
конкубинате, не вступая в законный брак из-за страха шаривари»,
поскольку в этих позорящих действах осуждались повторные браки. В XV в. церковь официально разрешила шаривари только против браков пожилых и юных, проституток, донжуанов, беременных
девиц, браков с чужаками.
2. Узаконивание в XII в. в каноническом праве обязательного церковного брака как таинства, откуда проистекала прочность и нерасторжимость брачных уз.
3. Порицание любых форм супружеской измены, особенно со стороны женщин, которые за прелюбодеяние карались смертью, часто
через повешение, а за мужем признавалось право, застигнув прелюбодеев, убить жену сразу.
4. Однако на это ужесточение диктата моногамии последовала реакция общества, поскольку до 50 % мужчин и женщин не могли вступить в законный брак по причинам социально-экономическим, не
имея возможности основать собственное домохозяйство или скопить
необходимое приданое, а также вследствие низкого социального ста-
97
туса (ученики и подмастерья в городских цехах). По этим причинам
повысился возраст вступления в брак: у женщин до 23 лет, у мужчин
до 28–29 лет, сокращался разрыв в возрасте между супругами.
Реакция общества выражалась в следующих проявлениях:
1) 50 % холостых и незамужних в возрасте до 25 лет были вынуждены вступать во внебрачные связи. Конкубинат был по-прежнему
распространен. На юге Италии из 100 мужчин, имеющих незаконных
детей, 32 – клирики, 50 – отцы семейств, 14 – холостяки;
2) в обществе резко увеличилось число изнасилований, в том
числе групповых, в которых участвовали от 2 до 15 человек: за них
средневековые законы карали мужчин относительно мягко, суровые
наказания применялись только за насилия над девочками до 14 лет и
над почтенными матронами;
3) усилилось значение такого социального института, как про-
ституция, вплоть до начала XVI в., в общем не считавшаяся постыд-
ным явлением. В разрешениях на открытие публичных домов указывалось, что они будут действовать «для общественной пользы».
Поражает разнообразие социального состава владельцев таких заведений, ими являлись очень знатные лица (например, Бургундские
герцоги), а также высокие церковные чины. В Авиньоне функционировали 100 борделей, в Лионе – 80, в Реймсе – 60. Первые запреты на
проституцию относятся ко второй половине XVI века. Дома терпимости посещались прежде всего молодыми холостяками, клириками,
иммигрантами. Проституцией занимались, как правило, до 30 лет,
после этого могли выходить замуж, что часто случалось, если женщины накапливали соответствующее приданое.
Ю. Л. Бессмертный показывал, что церковная модель христианского брака в значительной степени утвердилась к началу XVI в.,
констатируя следующие признаки.
• Процедура церковного брака окончательно оформилась: предусматривалась обязательная публичность венчания и письменная регистрация в церковной книге.
• С раннего Нового времени начала вводиться гражданская ре-
гистрация брака в местных властных структурах или в городских
магистратах. Строгий учет семей, образующих домохозяйство, становился необходимым в складывающихся абсолютных монархиях,
суверены были заинтересованы в укреплении семьи как основной
98
ячейки сильного государства, строго учитывающего налогоплательщиков и объекты налогообложения.
• В этот период времени сохраняется основная модель брака: брак
по расчету, когда жена для мужа являлась не любовницей, не другом,
но в первую очередь – матерью его детей, источником укрепления
материального благосостояния семьи за счет ее приданого, средством повышения социального статуса за счет обретения ее престижного родства. Сексуальные радости считались несовместимыми с
браком, а супружеская любовь была вторичным явлением, она могла
стать результатом брака, а не его исходной предпосылкой. Разводы
супругов исключались.
• Укрепление семьи как домохозяйства и очага положительно повлияло на демографическую динамику. Ю. Л. Бессмертный конста-
тировал возрастание степени выживаемости детей на семью в деревне до – 5–6 детей, в городе до 6–7. Эта степень могла обеспечивать
стабильный прирост населения. Он также фиксировал увеличение
продолжительности жизни до 64–68 лет, хотя и смертность была высокой, превышая современный уровень в 3,5–4 раза.
Реакцией общества в ответ на действия церкви и усилившееся абсолютистское государство, идущих в одном направлении по укреплению семьи, становятся следующие явления.
1. В период раннего Нового времени закрепляется в сознании
романтизация браков по любви – распространяются браки вопреки
воле родителей и тайные браки, в основе которых лежало влечение
молодых людей
2. Складываются новые сексуальные практики – «новое искусство
любви»: отделение соития от зачатия.
3. В искусстве раннего Нового времени в барочных образах преобладают идеалы зрелой красоты, воспевается избыток сексуальной
энергии, культ силы и тела, оправдание природы и чувственности.
Ю. Л. Бессмертный критиковал Томаса Мальтуса, который, по его
мнению, не учитывал, что прокреативные механизмы действуют
не только через сферу материального производства благ, но и через
сферу сознания, ментальных и психологических установок. Мальтус
игнорировал историческую изменчивость, абсолютизировал половую страсть, не беря во внимание факторов катаклизмов и эпидемий,
распадов семей, менопауз от недоедания и психического напряжения,
99
сокращения браков в период природных или социальных катастроф,
специфику прокреативного поведения на определенных этапах
исторического развития. Период раннего Нового времени (XVI–XVII
вв.) характеризовался маятниковой динамикой демографических
процессов: резкими спадами в периоды массовых пандемий и войн,
сменяющимися этапами ускорения демографических процессов.
10.2. Средиземноморский и североевропейский типы семьи
Развитие института семьи и брака по двум различным направлениям также наметилось только в период раннего Нового времени
(XVI–XVIII вв.).
На юге Европы сложился средиземноморский тип семьи и домо-
хозяйства, который характеризовался следующими чертами.
1. Вступление в брак для мужчины происходило в довольно позднем возрасте: от 28 до 40 лет, когда он накапливал средства, чтобы
основать собственное домохозяйство и утверждал свое социальное
положение. Возраст вступления в брак для женщины, напротив, наступал рано – в 15–18 лет.
2. Таким образом, между супругами имелась значительная разница в возрасте, которая препятствовала равенству участия в управлении семьей и домохозяйством и обусловливала более высокую степень зависимости жены от мужа.
3. В средиземноморской модели брака сохранялись и оказывали
сильное влияние пережитки родовых отношений или отношений
большой семьи-консортерии, при которых поведение молодой жены
жестко контролировалось родственниками мужа, диктат рода дополнительно ограничивал самостоятельность ее действий и поступков.
4. Нуклеарное домохозяйство (муж, жена и их дети) не выступа-
ло в чистом виде. Вместе с супругами обычно проживали какие-либо
незамужние или холостые родственники мужа или жены, которые
также усугубляли зависимое положени супруги.
На севере Европы во многом под влиянием быстрого развития капиталистических отношений и городской промышленности сложился иной тип семейно-брачных отношений.
• Разница в возрасте между супругами обычно была невелика, по-
скольку женщины вступали в брак относительно поздно – в 18–25
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]