Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая антропология. Учебное пособие
.pdf
исследовал проблемы детства и проследил, как менялись стереотипы
отношения к детям в зависимости от эволюции социально-экономических структур: укрепления вотчинных хозяйств, повышения урожайности, выделения малой супружеской семьи, а также Ю. Л. Бессмерный раскрывал великую роль церкви, берущей под защиту детей
в качестве главных объектов милосердия и благотворительности.
Юрий Львович анализировал процесс возрастания в средневековом
обществе нетерпимости по отношению в нецерковным формам брака, показав, какое значение при этом имели обряды народной культуры, в частности, обычай «шаривари» – публичного осмеяния тех
видов брака, которые порицались данным локальным сообществом:
брачные союзы юношей с пожилыми женщинами явно из корыстных побуждений, или, наоборот, бракосочетания пожилых мужчин с
очень молодыми девушками и т. п. Им были раскрыты социальные и
культурные факторы, влияющие на изменения положения женщин в
семье и браке, и выявлена степень участия церкви, в которой архетип
«женщина – Ева», искусительница и соблазнительница, на которую
накладывалась главная ответственность за первородный грех, заменяется архетипом «женщина – Богоматерь», наполненным позитив-
ным содержанием женской благости, милосердия и благородства.
Ю. Л. Бессмертного привлекали образ жизни, поведенческие практики и менталитет средневекового рыцарства. Но ученый привнес
в эти весьма популярные для второй половины XX в. темы новый
поворот. Его интересовало соотношение культурных стереотипов
и ментально-этических установок – форм коллективной ментальности, с одной стороны, и проявления индивидуальности, приватных
отношений, частной жизни – с другой. В одной из статей Бессмертный писал: «Коснусь, например, такого, казалось бы, неоспоримо
принадлежащего к частной сфере казуса, как поклонение средневекового рыцаря Даме. В центре внимания у знаменитого трубадура Вентадорна приватные переживания рыцаря и дамы. На первый взгляд,
эта приватность очевидна: взаимоотношения поклонника и Дамы
должны быть тайной для всех; едва ли не главная забота влюбленных, чтобы об этих чувствах никто не прознал. Однако внимательнее присмотревшись к взаимоотношениям двух лирических героев
в канцонах Вентадорна (как и в канцонах ряда других поэтов того
времени), можно заметить, что тайна их любовных отношений лишь
игровая. Формально о n d’amour никто не должен знать. Фактиче-
71
ски она существует («играет») лишь при условии, что о ней знают
все. Только при такой публичной известности приватные отношения
с Дамой могут принести рыцарю-поклоннику куртуазный успех: он
сможет утвердить себя в собственных глазах и в глазах окружающих
как более удачливый, чем его соперники. Заодно будет удовлетворено
и самолюбие самой Донны, и даже ее супруга как господина пользующейся успехом дамы».
Далее Ю. Л. Бессмертный приводил свою интерпретацию этого казуса: «Иными словами, приватное выступает здесь перед мысленным
взором поэта и в знакомом нам узком смысле, и как нечто прямо себе
противоположное. Оно оказывается в неожиданном для нас прямом
сочленении с публичным. Можно было бы даже говорить о его слиянии с публичным. Формальное признание сокрытости отношений
между поклонником и дамой означает признание права этих двоих на
приватную тайну. Связь поклонника и его дамы вне компетенции линьяжа. Никто из членов рода не смеет (как при законном браке) обсуждать с ними их постельные дела, сколь бы этот сюжет ни привлекал
внимания. Связь поклонника и дамы – их частное дело, но она, эта
связь, существует одновременно и как явление публичной жизни...
Как видим, представление о частном хоть в какой-то мере предполагает здесь нечто личное, интимное; но эта частная, лучше сказать,
квазичастная сфера предстает неразрывно сочлененной со столь же
глубоко своеобразной публичной сферой, сливаясь с ней в некое непостижимое в своей противоречивости целое. А самое это целое выступает как арена действий индивидов, принимающих свои решения
самостоятельно, а не только в силу своей принадлежности к той или
иной социальной группе».
Л. П. Репина в статье «Историк в поиске. К 90-летию со дня рождения Ю. Л. Бессмертного» отмечала, что неоценимый вклад
Ю. Л. Бессмертного заключался в попытке «проследить логику развития предложенной им оригинальной исследовательской программы
изучения частной жизни, внутреннего мира и поведения людей отдаленных эпох», а также в его размышлениях о возможных путях перехода от анализа «необычных казусов» к пониманию своеобразия
исторической целостности («этого странного прошлого»). Он призывал познавать Средневековье с помощью «набора мыслительных
приемов, характерных для людей того времени, а не для современного исследователя», т. е. дополнить «эгологический анализ» «альте-
72
рологическим», позволяющим глубже осмыслить своеобразие людей прошлого, их принципиальную непохожесть на нас, избавиться
от представления об их «недоразвитости по сравнению с нами». Но
они другие: Ю. Л.Бессмертный употреблял термины «инакость» как
важный концепт исследования человека прошлых эпох.
* * *
По итогам лекции можно сделать следующие выводы.
1. Не обозначая направления «историческая антропология», такие
отечественные историки, как Ю. М. Лотман и Б. Ф. Поршнев предвосхитили многие выводы исторических антропологов, исследуя
«поэтику бытового поведения» и «социальную психологию».
2. Первым историком-антропологом в отечественной историографии по праву можно считать А. Я. Гуревича, затронувшего в своих
трудах все исследовательские поля исторической антропологии и
обосновавшего концепт «картина мира» как важнейшую категорию
этого научного направления.
3. Значительный вклад в развитие исторической демографии и
истории ментальности на примере мировосприятия рыцарского сословия и изучения частной жизни прошлых эпох внес Ю. Л. Бессмертный.
Вопросы для самоконтроля
1. Какие методы исторической антропологии прослеживаются в
трудах Ю. М. Лотмана?
2. Почему Р. Мандру добился перевода на французский язык книги Б. Ф. Поршнева «Социальная психология»? Что могло в ней привлечь ученика Л. Февра?
3. Какие основные категории могут составлять «картину мира»
как ментальную модель восприятия?
4. Почему книгу Ю. Л. Бессмертного «Жизнь и смерть в Средние
века» можно считать произведением, созданным в русле исторической антропологии?
Литература
1. Бессмертный Ю. Л. Жизнь и смерть в Средние века. М., 2011
2. Бессмертный Ю. Л. Казус Бертрана де Борна, или «Хотят ли
рыцари войны» // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории /
под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. М., 1999.
73
3. Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М., 1984.
4. Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры.
М., 1981.
5. Гуревич А. Я. Личность в Саге // Индивид и социум на средневековом Западе. М., 2010.
6. Гуревич А. Я. Пространственно-временной континуум «Песни о
Нибелунгах» // История – нескончаемый спор. М., 2010.
7. Гуревич А. Я. Сословное сознание и личность // Индивид и социум на средневековом Западе М., 2010.
8. Гуревич А. Я. Средневековый купец // История – нескончаемый
спор. М., 2010.
9. Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). М., 1993.
10. Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М., 1971.
11. Уваров П. Ю. А. Я. Гуревич и советская медиевистика. Пор-
трет на фоне корпорации // Между «ежами» и «лисами». Заметки об
историках. М., 2015.
12. Уваров П. Ю. Реванш социальной истории // Между «ежами» и
«лисами». Заметки об историках. М., 2015.
74
Раздел III
ИСТОРИЯ МЕНТАЛЬНОСТЕЙ
8. Опыт изучения ментальностей
в зарубежной историографии
8.1. Происхождение термина «ментальность»
в работах психологов, этнологов и историков-антропологов
Трудно переводимый термин «ментальность» (mentalitè) можно обозначить на русском языке как умонастроение, мыслительные
установки, коллективные представления, мировидение.
Он получил распространение во Франции на рубеже XIX–XX вв.
со значением, близким к понятию «мировоззрение», но применялся
он преимущественно к коллективному сознанию с оттенком примитивности или архаики: например, Л. Леви-Брюль в книге «Первобытная ментальность» (1922) писал о «пралогическом», или «дологическом», мышлении первобытных людей, предшествовавшем логическому мышлению современного «цивилизованного» человека.
Можно утверждать, что истории «ментальностей, предшествовала «историческая психология» – понятие, которое стало употребляться в конце XIX в. и было подхвачено молодым Л. Февром. Образцом
исторической психологии считается книга М. Блока «Короли-чудотворцы». Историческая психология была тесно связана с социологией
школы Э. Дюркгейма, в частности, с трудами М. Хальбвакса (Коллективная и историческая память, 2005; Социальные рамки памяти,
2007), где он рассматривал соотношение коллективной и индивидуальной памяти, памяти и истории, памяти и традиции, социальнокультурных функций памяти. Автор отмечает, что в индивидуальной
памяти остаются не готовые образы, но в обществе содержатся все
факты, чтобы восстановить ту или иную часть нашего прошлого.
Коллективная память, утверждал М. Хальбвакс, не совпадает с
историей: «…Дело в том, что история обычно начинается в тот момент, когда заканчивается традиция, когда затухает или распадается
75
социальная память. Пока воспоминание продолжает существовать,
нет необходимости фиксировать его письменно, да и вообще как-либо фиксировать. Поэтому потребность написать историю того или
иного периода, общества и даже человека возникает только тогда,
когда они уже ушли так далеко в прошлое, что у нас мало шансов
найти вокруг себя многих свидетелей, сохраняющих о них какое-либо воспоминание.
Историческая психология первого поколения Школы «Анналов
«не увенчалась каким-либо обобщающим теоретическим трудом и
по-разному эволюционировала у М. Блока и Л. Февра. Первый шел
по пути социальных феноменов, второй – дорогой «психологически
феноменов», истории идей и культуры. Л. Февр издал труды «История и психология» (1938), «Чувствительность и история» (1941), в
которых трактовал термин «историческая психология» как воссоздание эмоциональной жизни прошлого: эмоциональные и психологические явления не рассматривались им как извечные данности, хотя
он и писал о том, что это явления, непрерывно воскрешающиеся от
первобытности чувств: «Культ крови, алой крови во всем его скотском и дикарском обличье» («Чувствительность и история»).
С. Поршнева заявляла, что «значение теоретических достижений
социальной психологии в исторических трудах первой половины
XX в., ставших основой междисциплинарных исследований,
обогативших методический и концептуальный инструментарий
историков, трудно переоценить. Речь идет о появлении бихевиоризма,
гештальтпсихологии и психоанализа, концепции и выводы которых
стали стимулом развития междисциплинарной кооперации истории
и психологии».
8.2. Обоснование понятия «ментальность»
у Л. Февра, М. Блока и Ф. Броделя
В книге «Короли-чудотворцы» М. Блока показаны результаты изучения представлений о сверхъестественном характере королевской
власти, существовавших в Англии и во Франции со времен Средневековья до XVIII в. включительно, о вере в способность королей излечивать золотуху наложением рук. Он проследил традицию подобных
исцелений от истоков в XI–XII вв. до ее угасания в эпоху Просвеще-
76
ния; изучил особенности соответствующего обряда по описаниям и
изображениям в средневековых памятниках, но основное внимание
уделил самой вере в «королевское чудо», связанной с представлениями о сакральном характере монархической власти. По замечанию
М. Блока, эта вера «была неотрывна от целой концепции мироздания». При этом М. Блок редко употреблял слово mentalite, предпочитая говорить о «коллективных представлениях», «коллективном
сознании» и даже о «коллективных иллюзиях».
Л. Февр вообще не использовал термин «ментальность» в своих
трудах, хотя то, о чем он писал, представляет собой ментальные явления. В упомянутых статьях «История и психология», «Чувствительность и история» он выдвинул целую программу междисциплинарных исследований с участием историков, филологов, психологов, социологов, фольклористов. Целью этих совместных усилий, по мысли
Февра, должно стать изучение человеческой личности. При этом он
предостерегал историков от попыток проецировать в прошлое самих
себя со своими мыслями, чувствами и предрассудками; такой «психо-
логический анахронизм» он считал самой непростительной ошибкой. Постановка вопроса о качественном отличии образа мыслей и
чувств людей минувших эпох от современных, об обусловленности
этого мировосприятия материальными условиями жизни, религией
и иными факторами – важная заслуга Л. Февра. Он реализовал эти
принципы в исследовании «Проблема неверия в XVI веке. Религия
Рабле» (1942).
Современные исследователи по достоинству оценивают вклад
основателей Школы «Анналов» в историю ментальностей. В. Феллер
в своей работе «Введение в историческую антропологию» заявлял,
что «основатели “Анналов” произвели переворот в конституировании понятия “ментальности”, объединяющего феномены, которые
не формулируются четко, не вполне осознаваемы (или вовсе не
осознаваемы): манеры мыслить, лишенные логики умственных
образов, которые присущи данной эпохе или определенной группе». Ментальности – это «способы ориентации в социальном и
природном мире», которые «представляют собой своего рода автоматизмы мысли; люди пользуются ими, не вдумываясь в них и
не замечая их, наподобие мольеровского господина Журдена, кото-
рый говорил прозой, не догадываясь об ее существовании… Но эти
77
внеличные установки сознания имеют тем более принудительный характер, что не осознаются. История ментальностей – это
история “замедлений в истории”».
В. Феллер считал, что введение в научный оборот таких объектов исследования, как ментальности, привело к трем основным последствиям.
Во-первых, следуя суждениям А. Я. Гуревича, история идей
оказалась лишь видимой частью айсберга истории ментальностей.
«Под водой скрыт образ мира, заданный языком, традицией, воспитанием, религиозными представлениями, всей общественной практикой людей, – устойчивое образование, меняющееся медленно и
исподволь, незаметное для тех, кто им обладает. Можно представить
себе человека, лишенного определенного мировоззрения, но не индивида, который не обладал бы образом мира, пусть непродуманным
и неосознанным, но властно определяющим… поступки индивида,
все его поведение».
Во-вторых, была преодолена «социологическая абстрактность»
социально-исторического анализа, и его предмет – общественные
группы – наполняется человеческим содержанием… «ведь люди поступают вовсе не только в соответствии с импульсами, которые получают из внешнего мира; они перерабатывают их в сознании и подсознании, и деяния человеческие – итог этой сложнейшей переработки,
о которой историк может судить лишь по результатам».
В-третьих, постепенно изменилось понятие культуры. На место
культуры «как совокупности духовных достижений индивидуального творчества в области литературы, искусства, музыки, религии,
философии» пришла культура как «способ человеческого сущест-
вования, система мировосприятия, совокупность картин мира,
явно или латентно присутствующие в сознании членов общества
и определяющие их социальное поведение».
В результате этих сдвигов, как считает А. Я. Гуревич, и была
произведена «коперниканская революция», которую он вслед за
Блоком и Февром видел в том, что история приблизилась к человеку, стала «наукой о человеке, о человеке в обществе и во времени».
Современные представители Школы «Анналов» говорят об антропологическом подходе к изучению истории.
78
8.3. История ментальностей в 70-е гг. XX – начале XXI века
в современной зарубежной историографии
Характеризуя противоречивую картину развития истории ментальностей, М. М. Кром писал: «Со времен Л. Февра категория
ментальности понималась широко: в нее входили и “коллектив-
ные представления”, и эмоции, и восприятие окружающего мира,
и воображение; при этом ментальность обычно отождествлялась
со стереотипами сознания, с “коллективным бессознательным”
(Ф. Ариес) или не полностью осознанным, неотрефлексированным
(А. Я. Гуревич)». В середине 70-х гг. К. Гинзбург выступил с серьезной критикой теории ментальностей, справедливо указав на принижение рациональности простых людей и на однородно бесклассовый
характер этой категории. В 80-е гг. критиков стало гораздо больше: в
частности, П. Берк обратил внимание на статичность и искусственную гомогенность массового сознания в изображении историков ментальности. Ален Буро, подвергнув критике психологическую версию
истории ментальностей, предложил «ограниченную» концепцию их
изучения. Наконец, Ж. Ле Гофф в процитированном выше интервью
1991 г. высказался за «дополнение» истории ментальностей историей
идеологий, воображения и ценностей: стало быть, перечисленные им
категории не включались в сферу ментальностей.
Жак Ле Гофф относил к ментальности «воображаемое», sensibil-
ita (способ чувствовать), символизм, систему ценностей, идеоло-
гию, но, в конечном счете, – картину мира, складывающуюся в сознании определенных сообществ или коллективов людей. Менталь-
ность для него выступала как неосознанное или полуосознанное
начало, повседневное поведение и восприятие, совершаемое
автоматически, а также как внеличные аспекты индивидуального сознания, общие у Цезаря и солдата его легиона, у Людовика
IX Святого и французского крестьянина второй половины XIII в. Та-
кое исследование он называл «археопсихологией» – докапыванием
до потаенных смыслов и значений, традиций, привычек сознания –
историей замедлений в истории. Но в то же время ментальность в
его понимании не сводилась к автоматике, движущей повседневной
практикой людей, не соотнесенной с системами сознания. Например, рассмотрим, как он исследовал категорию времени в замкнутом
79
аграрном мире раннего Средневековья. Ж. Ле Гофф доказывал, что
люди, занятые в сельском хозяйстве, сохраняли прочную связь с природой и целиком от нее зависели, поэтому время в их восприятии
представало не линейным, текущим из прошлого через настоящее в
будущее, а движущимся по кругу, замкнутым в природный цикл смены времен года, для измерения такого времени им хватало колокола
приходской церкви. Однако население городов, занятое ремеслом и
торговлей, соразмеряло земное время с возрастанием дохода, поэтому нуждалось в более точном отсчете времени: в европейских городах уже в первой половине XIV в. стали появляться механические
часы, которые принимали функцию ускорения времени для купцов.
Так, не отдавая себе отчета, горожане рационализировали время –
важнейшую ментальную категорию их картины мира.
Французский историк-антрополог утверждал связь между социальными и ментальными структурами, сосуществование разных
ментальностей в сознании, особенно у представителей городского
общества. Города трансформировали новый тип ментальности. Время у него выступало как категория субъективная, по-разному переживаемая в разных социальных эпохах. Время раннего Средневековья являлось «временем Бога», регулируемым Церковью, поэтому
резко осуждалось ростовщичество как торговля временем, принадлежащим Господу. Время города быстро текло, измерялось человеком,
спасение души и земное преуспевание взаимно уравновешивались.
Заметно, как прослеживается связь между социальным и ментальным, между меняющимся образом жизни и мироощущением.
Ж. Ле Гофф признавал, что дефиниция «ментальности» отличается неопределенностью, но он полагал, что эта неопределенность плодотворна именно своей широтой и размытостью границ, поскольку
она пронизывает все грани и стороны человеческой жизни. В некоторой степени с ним солидарен П. Берк, который в своей книге «Историческая антропология Италии начала Нового времени» (1987) определял ментальность прежде всего как коллективные установки,
невысказанные и неосознанные, практический разум, картины
мира, устойчивые метафоры.
Программным произведением, обосновывающим понятие «ментальность», стала книга Ж. Дюби «История ментальностей» (1961),
в которой он заявлял, что историку следует изучать не события,
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]