Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая антропология. Учебное пособие
.pdf
4.4. Характеристика четвертого поколения
Школы «Анналов»: «от центра к периферии»
В 1988–1989 гг. в очередной раз произошла смена поколений Школы «Анналов». К руководству пришли Бернар Лепти (1948–1996),
Роже Шартье (род. в 1945 г.), Пьер Нора (род. в 1931 г.), Жан-Ив
Гренье (род. в 1946 г.), Жак Ревель (род. в 1942 г.). С их приходом
о Школе можно говорить теперь условно, поскольку взгляды новых
руководителей на историческую антропологию весьма разнятся.
С 1989 г. журнал получил новый подзаголовок «Анналы: История.
Социальные науки». Можно сказать, что на смену оптимизму предшественников пришло время сомнений. Новые направления отразились в условно выделяемых программных положениях четвертого
поколения Школы «Анналов», для изложения которых здесь используются статьи «История социальной науки: поворотный момент»,
опубликованной в сборнике «Анналы на рубеже веков» и Ж.-И. Гренье «Размышления о критическом повороте» – в альманахе «Одиссей. Человек в истории» в 2005 г.:
1. Если представители третьего поколения Школы «Анналов «провозглашали свой манифест «От подвала к чердаку», то их последователи выдвигали лозунг «Движение от центра к периферии», который
предполагал исследование истории искусств, истории науки, социолингвистики, политической философии – сфер, которые в меньшей
степени или совсем не затрагивались их предшественниками.
2. Проишел поворот к микроисторическим исследованиям, сто-
ронником которых являлся Бернар Лепти, и в связи с этим провозглашался отказа от «времени большой длительности», являющейся
одной из основополагающих категорий для трех предшествующих
поколений Школы «Анналов». Микроисторический поворот означал
возврат к событию и восстановление его значения в истории. Ученые
стремились акцентировать внимание на коротком событии, что неизбежно предопределяло и поворот к политической истории, в которой современных историков-антропологов больше всего интересуют
процессы принятия решений, мотивы действий, коллективные формы поведения.
3. Усилились междисциплинарные связи, о чем шла речь в статье «Попробуем поставить эксперимент», опубликованной в сборни-
41
ке «Анналы на рубеже веков. Антология» (М., 2002). Вместе с тем
расширение междисциплинарности вызывало большие сомнения у
историков четвертого поколения, поскольку создавало опасность
распыления истории среди общественных наук, сведения исторической науки к бесконечным обособленным опытам, для которых
каждый ученый разрабатывал собственные правила, к «беспорядочному вопросу частных исследований» и, в конечном счете, грозило
эпистемологическим волюнтаризмом при отсутствии общепринятой
проверяемой технологии исторических исследований, просто механическим соединением данных нескольких наук.
4. На современном этапе представители четвертого направления
не отвергают постмодернистские концепции, признавая постмодернизм как конструирование социальной реальности. При неизбежном повороте к субъективности становится актуальным концепт «История создает объекты своего изучения». Целый ряд статей
Ж. Ревеля, одного из современных представителей Школы – «Французские конструкции прошлого», «Микроанализ и конструирование
социального» – отражает этот субъективистский поворот. Но когда
речь идет о микроистории, у Ж. Ревеля появляется термин «рекон-
струирование». «Микроисторики в отличие от социологов уверенно
работают с тем, что уже случилось».
5. В то же время, продолжая традиции предшественников, современные представители Школы «Анналов» убеждены в том, что
«история может с высокой степенью достоверности воспроизводить
прошлую реальность». Кроме Ж. Ревеля, такой концепции придерживается философ, специалист в области историософии Поль Рикёр
(1913–2005) в труде «Историописание и репрезентация прошлого».
Оба мыслителя считают, что основными условиями для этого являются интенции и стремление к правдивости, а также соответствующие интерпретации: «Воля к верности или договор о правдивости
между историком и читателями». В 1998 г. П. Шартье издал книгу
«На краю обрыва. История между уверенностью и беспокойством», в
которой он заявлял: «Историей движет интенция и принцип истины;
прошлое есть реальность, внеположная дискурсу, и познание прошлого поддается верификации».
Андре Бюргьер (род. в 1938 г.) – крупный специалист по истори-
ческой демографии; сферой его интересов являются структуры
42
родства и формы брачного поведения, а также история повседневности – история привычек, посредством которых новые формы поведения уходят в подсознание общества или группы, но их можно обнаружить с помощью серийных источников. В статье «О понимании в
истории» Андре Бюргьер, как и Поль Рикёр, объектом изучения истории считал не прошлое само по себе, но его следы и остатки, по которым с помощью процедур анализа и понимания (науки интерпретации) можно обнаружить движение обществ, постичь его механизмы,
восстановить генезис и распад: «Велик соблазн идентифицировать
историческую действительность с суммой дискурсов, в которых эта
действительность дана нам, и полагать, что историческое прошлое
не что иное, как история представлений. История должна стать диалогом исследователя с остатками прошлого». Историку необходимо
владеть не искусством повествования, а наукой интерпретации.
6. Наконец, следует отметить важный сдвиг в исследовании временных пластов прошлого. Если историки предыдущих поколений,
как правило, исследовали эпохи Средневековья и раннего Нового
времени, заканчивая XVIII столетием, то П. Нора провозгласил продолжение этого пути: от Средневековья и раннего Нового времени – к Новейшему. И он же возглавил направление исследований по
новейшей истории.
В связи с этой программой рассмотрим основные исследователь-
ские поля четвертого поколения Школы «Анналов».
I. Сохраняется интерес к традиционному полю исследования –
истории повседневности. Рассматривается образ жизни как основная
категория повседневности, стереотипы, литургия повседневности.
Изучается специфика социальных структур повседневности: семейно-родовые общности, общины, церковные приходы, религиозные
братства, молодежные, женские группы. По-прежнему актуальны отношения членов данного общества к труду, собственности, богатству
и бедности; образ социального целого и оценка разных групп, классов, разрядов, сословий, обычай и право как социальные регуляторы.
Изучаются также образы природы и способы ее познания и воздействия на нее: технические, трудовые, магические. Большой интерес
проявляется к истории праздников и календарных обрядов.
II. Важнейшим полем исследования остается историческая
демография, включая различные аспекты семейно-родственных
43
структур; эволюцию оценок возрастов жизни, состояний детства
и старости, образы восприятия смерти и болезней, отношение к
женщине, специфику брачных отношений, сексуальную мораль и
практику – все отрасли на грани культуры и природы, биологии и
ментальности.
III. Расширяется исследовательский спектр истории ментально-
стей: человеческая личность изучается как структурная единица со-
циальной группы, проявляется интерес к мере ее индивидуализации
или степени поглощенности социумом. Историки четвертого поколения пытаются выявить соотношение мира земного и трансцендентного, роль потусторонних сил в различных сферах человеческой жизни, то есть всесторонне исследовать религиозное миросозерцание.
По-прежнему актуальна трактовка вопросов пространства и времени, которые воспринимались не абстракциями, но могущественными
силами, этически окрашенными и воздействующими на человека;
важными остаются сюжеты переживания истории в обыденном сознании, а также социально-психологические состояния человека и
сообществ: фобии, коллективный психоз; охота на ведьм.
IV. В значительной степени новым исследовательским полем становится культурная антропология, которая изучает возникновение
и распространение культурных моделей; конфликты и взаимодействие разных культурных уровней (официальной культуры, культуры
интеллектуальной элиты, народной культуры необразованных, народной религиозности, психологии «людей книги» и «людей устного
слова»; культуры вины и культуры стыда.
V. Во многом новым является сегмент политической антропо-
логии, в границах которого исследуются национальная, племенная,
государственная идентичности, политические стереотипы, политические манипуляции, символика власти и восприятия политических
учреждений.
* * *
По итогам лекции можно сделать следующие выводы.
1. Третье поколение Школы «Анналов», продолжая действовать
во времени длительной протяженности, вернулось к проблемам духовной жизни. Основным объектом их исследования становятся
ментальные структуры, мир воображаемого, народная культура и
44
народная религиозность. Один из представителей этого поколения
Альфонс Дюпрон (1905–1990) сформулировал основные направления
их поиска: история коллективной психики – ценностей, культурных
форм, символик, лидеров; мотивы действий и страстей эпохи; периодичность ритмов развития идей, образов, мифов, архетипов; «задний
план» – глубинные пласты коллективной психологии сознания.
2. Представители четвертого поколения, во многом утрачивая первоначальную органическую цельность единой Школы, обратились к
новой тематике: визуальная антропология, политическая антропология, история памяти.
Вопросы для самоконтроля
1. В чем заключалась связь идей и методов Ф. Броделя с теоретическими и методологическими конструктами Л. Февра и М. Блока?
В чем различие?
2. Что означает выражение «От подвала к чердаку»; каково кредо
представителей третьего поколения Школы «Анналов»?
3. Что означает выражение «От центра к периферии» – лозунг
четвертого поколения Школы «Анналов»?
4. От каких идейных позиций предыдущих поколений отошли
представители четвертого поколения?
Литература
1. Бюргьер А. От серийной к комплексной истории: генезис исторической антропологии // Homo Historicus: К 80-летию со дня рождения Ю. Л. Бессмертного: в 2 кн. Кн. I. М., 2003. С. 191–219.
2. Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М.,
2010.
3. Гуревич А. Я. Историческая антропология: проблемы социальной и культурной истории // История – нескончаемый спор. М., 2012.
4. Ревель Ж. Микроисторический анализ и конструирование социального // Одиссей. Человек в истории. М., 2010.
5. Ле Гофф Ж. Средневековый мир воображаемого. М., 2009.
6. Web-кафедра исторической антропологии «’Aυθρωπολογία».
URL: http://anthropology.ru/ru/index.html
7. Вульф К. Антропология. История, культура, философия. URL:
http://www.lomonosov–fund.ru/enc/ru/library:0130305
45
5. Историческая антропология
в США и Великобритании
Помимо Жака Ле Гоффа и Эммануэля Ле Руа Ладюри, в 70–80-е гг.
прославились имена представителей разных национальностей: Карло Гинзбурга (Италия), Натали 3емон Дэвис (США), Питера Берка
(Великобритания) и Клиффорда Гирца (США), работы которых повлияли на формирование современной исторической антропологии,
став образцом нового подхода к изучению прошлого. За исключением
П. Берка, названные исследователи не исходили в своих исследованиях из какой-то определенной теоретической программы, но успех
этих книг дал другим ученым повод для широких методологических
обобщений. Эти историки принадлежали также к разным национальным школам, что доказывало международный характер исторической
антропологии, который она приобрела в 70–80-х гг. XX в.
5.1. Историко-антропологические исследования в США
второй половины XX – начале XXI в.
В том же году, что и исследование Э. Ле Руа Ладюри, вышла
книга «Общество и культура во Франции начала Нового времени» американского историка Натали 3емон Дэвис (род. в 1928 г.).
В монографию вошли восемь очерков, представляющих исследования отдельных «случаев» на основе социокультурного подхода.
Автора интересовало то, как религия, культура и социальные процессы переплетались и взаимодействовали в жизни простых людей, французских горожан и крестьян XVI в. Она ставила вопросы: какая связь существовала между организацией труда лионских
печатников и распространением в Лионе идей Реформации, какую
роль играли женщины в реформационном движении, почему менее
образованные женщины из семей купцов и ремесленников откликались на призыв сторонников религиозной реформы, а образованные
аристократки оставались равнодушны к протестантизму? Сами эти
вопросы показывают, что американская исследовательница уделяла гораздо больше внимания проблеме общественных изменений
и конфликтов, чем историки Школы «Анналов», подчеркивающие
46
стабильность и неизменность социальных и ментальных структур
во времени длительной протяженности.
Ее социокультурный анализ ближе всего соприкасался с антропологией в очерках «Основания беспорядка» и «Обряды насилия».
В первом из них Н. 3. Дэвис пытается отыскать «порядок в беспорядке»: существовали ли некие правила «королевств (или аббатств)
беспорядка», учреждавшихся в день «праздника дураков» и тому подобных рождественских или карнавальных увеселений, когда весь
мир переворачивался вверх дном? В чем был смысл шествий типа
шаривари, участники которых высмеивали старого вдовца, женившегося на молодой девушке, или рогоносца? Используя наблюдения
М. М. Бахтина, антропологов В. Тернера и А. ван Геннепа, привлекая фольклорный материал, Н. 3емон Дэвис пришла к выводу, что
подобные пародийные «аббатства», или «королевства», возникли
сначала в деревнях и представляли собой группы молодежи, осуществлявшие моральный контроль над поведением сверстников в
сфере брачных и сексуальных отношений. Обычай шаривари в гротескной форме отражал реальные жизненные проблемы: брак вдовца с молодой девушкой, как считает исследовательница, означал для
молодых парней потерю подходящей брачной пары, а дочь вдовца
от первого брака становилась в новой семье падчерицей. После перенесения из деревни в город подобные шутовские обряды видоизменились: теперь по праздникам в «аббатства» объединялись люди
одной профессии или соседи.
В очерке «Обряды насилия», одном из лучших в книге, автор показала, что религиозные восстания 60–70-х гг. XVI в. во Франции
не были беспорядочными действиями случайной толпы: они имели
определенную организацию. Убийства и насилия принимали форму
религиозного очищения от скверны, олицетворяемой противниками,
или законного отправления правосудия. Началу волнений благоприятствовали религиозные праздники и шествия; восставшие чувствовали себя увереннее, если среди них находился священник или королевский чиновник. Как подчеркивает Н. 3емон Дэвис, эти обстоятельства помогали толпе забыть о том, что ее жертвы – тоже люди,
и оправдать творимое ею насилие. Обряды религиозного насилия
довершали дегуманизацию противников, которые представлялись
толпе уже не людьми, а «заразой» или «нечистью».
47
Образ другого – близкая историкам-антропологам тема – вызвала интерес Клиффорда Гирца (1926–2006), этнолога, антрополога
и социолога, основателя интерпретативной антропологии, которая
изучает различные культуры и влияние концепции культуры на концепцию человека. Занимаясь этнологией на о. Бали в Индонезии, он
издал свои эмпирические работы «Глубокая игра: о петушиных боях
на Бали» и «Личность, время и поведение на Бали». Предметом его
научного интереса выступали прежде всего символические аспекты
коллективного действия (обычая, ритуала, праздника, социальных
движений) в его связи с общими взглядами человека на мир и своеобразным «этическим» отношением к миру. Он писал «Задача этнографии заключается на самом деле в создании (наряду с искусством
и историей) таких описаний, которые позволяли бы перенастраивать
наше внимание». В книге «Глубокая игра» подчеркивалось, что петухи для балийцев – символ маскулинности, «столь же несомненный,
как и то, что вода с горы течет вниз». Язык мужской части населения Бали пропитан образами из петушиной сферы. Слово «петух»
используется метафорически и означает «герой», «воин», «победитель», «способный человек», «политический кандидат», «холостяк»,
«денди», «сердцеед» или «крутой парень».
Напыщенного человека, чье поведение не соответствует его
скромному статусу, сравнивают с бесхвостым петухом, который важничает так, будто у него большой красивый хвост. Человека отчаявшегося, который делает последнее безумное усилие, чтобы вырваться из ужасной ситуации, сравнивают с умирающим петухом, делающим последний выпад в сторону своего соперника, чтобы и тот тоже
погиб вместе с ним. Любовные ухаживания, войны, политические
схватки, споры о наследстве и уличные разборки – все уподобляется
петушиным боям: «Все балийские мужчины помешаны на петухах».
«Любой петушиный бой – это в первую очередь кровавое с соответствующими церемониями и пением жертвоприношение демонам, совершаемое для утоления их ненасытного, каннибальского голода. Ни
один храмовый праздник не должен проводиться, пока не совершено
это жертвоприношение». Бои имели даже важное экономическое значение для государства: до голландского вторжения (1908 г), «когда
на Бали не было бюрократов, которые пеклись бы о нравственности
народа, организация петушиных боев была делом исключительно
48
светским. Выставить петуха на важный, значительный бой было для
взрослого мужчины непременным гражданским долгом; налог, который взимался с петушиных боев, происходивших, как правило, в
базарный день, служил важным источником годового дохода государства». Автор интерпретировал петушиные бои как квинтэссенцию
социальной модели их общества: «Наряду со всем тем, что балийцы видят в бойцовых петухах себя самих, свой социальный порядок,
абстрактную ненависть, мужественность, демоническую силу, они в
них также видят архетип статусной доблести надменного, твердого,
одержимого честолюбием игрока, горящего подлинным огнем принца-кшатрия». Петушиный бой также трактуется им как метафора
искусства, как насыщенный текст: «Образ, фикция, модель, метафора – петушиный бой – есть средство выражения; его функция
не утихомиривать общественные страсти и не разжигать их (хотя в
своем качестве игры с огнем он понемногу делает и то и другое), но
посредством перьев, крови, толпы и денег изображать их».
Но более всего, как полагал Гирц, «петушиные бои самым ярким
образом говорят о статусных отношениях, а именно говорят, что это
вопрос жизни и смерти». Но это вовсе не значит, что победа или выигрыш петуха в бою означает падение или повышение социального
статуса деревни или родственной группы, которую представлял петух… Его функция, если вы хотите ее так назвать, интерпретативная:
это прочтение балийцами опыта балийцев, история, которую они
рассказывают друг другу о самих себе». Гирц считал, что петушиные
бои – текст эмоций в познавательных целях: «То, что петушиные бои
говорят, они говорят на языке чувств – на языке трепета риска, отчаяния поражения, радости победы. И все же они говорят не просто о
том, что риск волнует, поражение удручает, а триумф вознаграждает
(банальные тавтологии), но о том, что именно с помощью этих эмоций, поставляющих таким образом своего рода наглядный пример,
строится общество и индивиды соединяются воедино». Затрагивая
практически все уровни балийского опыта, петушиный бой сводит
вместе разные темы: животную дикость, мужской нарциссизм, антагонизм игры, соперничество статусов, возбуждение публики, кровавые жертвоприношения, – общим элементом в которых является
жестокость и страх перед жестокостью; и, «вписывая эти темы в систему правил, которая одновременно является и сдерживающей, и ле-
49
гализующей, он выстраивает символическую структуру, с точки зрения которой роль этих тем в жизни может быть разумно воспринята».
К. Гирц всегда связывал культурные символы с социальными действиями: петушиный бой – умышленная «симуляция социальной матрицы». Но в то же время по мере накопления опыта он пришел к
убеждению, что, скорее, не социальное действие однобоко определяет
культуру, наоборот, культура является определяющим условием и тем
изменчивым ландшафтом, на котором социальное действие протекает: «Петушиная игра – не просто пассивное отражение существующего, но активный агент в воссоздании существующего и поддержании
его». Интерпретативный метод прочтения культурных текстов включал, по его мнению, две ступени: прочтение (понимание) этнографом
самих культурных текстов (например, петушиных боев) и их плотное
описание; прочтение затем собственных текстов, содержащих это
описание, которое таким образом через воспоминание подвергается
вторичной интерпретации, где сам автор играет активную роль.
Культура, согласно Гирцу, есть знаковая система, но знаки не существуют вне ее деятельности. Анализ знаков – в любом случае анализ
человеческого действия и человеческого восприятия, но, во-первых,
не экспериментальный, а понимающий, интерпретирующий анализ;
а во-вторых, это анализ не односторонний, но анализ диалогического характера, где в раскрытии истины участвуют как субъект, так и
объект познания. Знание о культурах всегда является результатом
определенного межкультурного консенсуса. Две стороны его антропологического подхода к культуре проявляются в статьях «Влияние
концепции культуры на концепцию человека» и «Развитие культуры
и эволюция разума». Суть одной стороны, говорит Гирц, «заключается в том, что культуру лучше рассматривать не как комплексы
конкретных моделей поведения – обычаев, традиций, практик, совокупностей привычек… а как набор контрольных механизмов –
планов, рецептов, правил, инструкций (того, что в компьютерной инженерии называют «программами»), – управляющих поведением».
Вторая сторона состоит в видении активного влияния культуры на
социальное поведение человека: «Человек – это животное, наиболее
безнадежно зависящее от таких внегенетических контрольных механизмов, от таких культурных программ в деле упорядочения своего
поведения».
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]