Историческая антропология. Учебное пособие

Самым известным произведением К. Гинзбурга является его кни­га «Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в.», впервые увидевшая свет на итальянском языке в 1976 г. В своем пред­исловии к изданию книги Гинзбурга в России (2000) О. Ф. Кудрявцев указывал, что автор «стремится анализировать материал под двумя разными углами зрения, с одной стороны, выявляя во взглядах людей XVI в. черты, обнаруживающие близость к устойчивым стереотипам и самым архаическим принципам миросозерцания, с другой – пока­зывая, как они воспринимались обществом и трансформировались в условиях вероисповедной борьбы и гонений на религиозное ина­комыслие, усилившихся с развертыванием Реформации и Контрре­формации». Основными источниками для Гинзбурга являлись доку­менты инквизиционных процессов в отношении людей, обвиняемых в ереси и связях с дьяволом. Большое влияние на него оказала книга М. М. Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса».

Итальянский мельник Доменико Сканделла, прозванный Менок­кио, почти всю жизнь провел в небольшом горном селении под Ту­рином. Он дважды был судим инквизицией, в 1584 и 1599 гг., второй процесс кончился обвинительным приговором и смертью на костре (конец 1600 или начало 1601 г.). Меноккио сам создал оригинальную картину мира, будучи простым крестьянином, ведущим обычную жизнь в семье и сельском сообществе: его избирали деревенским подеста и даже приходским старостой. Он говорил о себе: «Я плот­ничал, держал мельницу, держал трактир, школу счета и письма для ребятишек, на праздниках играю на гитаре». Все же он был одинок и не понят близкими ему людьми, которым были недоступны его ре­лигиозные и философские идеи, отношение к Церкви и клиру, вос­приятие мироздания. Один из его односельчан заявлял на допросе: «Говорят, что он из последышей Лютера». Он сам читал Библию на итальянском языке, признавал не все церковные таинства, называя их «барышничеством» («…они все под себя подмяли, все себе за­хватили, чтобы сладко есть и мягко спать»), с помощью которого ду­ховенство эксплуатирует народ, а также «использует латынь, чтобы таким способом одурачить простой народ». Он признавал право быть

Спасение Меноккио видел в искренней вере в Бога, в доброде­тельной жизни и любви к ближнему, полагая, что при этих условиях спасение возможно для представителей всех вероисповеданий, будь то «христианин, еретик, турок, иудей». Мельник отрицал божест­венную природу Христа, который, как он считал, родился от Девы Марии и Иосифа: «А тот, которого распяли, был один из божьих детей, потому что все мы божьи дети и того же естества, что и рас­пятый; он был такой же человек, как и мы, но более важный...». Он сомневался в истинности Св. Писания, отрицал все виды рели­гиозных таинств, кроме причастия, которое толковал очень своео­бразно: в хлеб «сходит» Святой Бальтазар Губмайер – один из лиде­ров анабаптистов, который «есть Дух, а не Христос, а Дух больше Христа, как все считали». Гинзбург полагал, что его религиозные воззрения сходны с верованием анабаптистов, но он не придержи­вался точно и полностью их взглядов. Карло Гинзбург считал, что своим происхождением религиозные идеи Меноккио обязаны не Реформации, а «вполне независимому течению крестьянского ра­дикализма, укорененному в прочной традиции народной культуры, которое много старше Реформации и которое бури этой эпохи лишь вынесли на поверхность». В религиозных взглядах мельника прео­бладал приоритет любви к ближнему нал любовью в Богу, что было характерно для всех итальянских радикальных сект. Гинзбург так­же допускал влияние на Меноккио испанского врача и философа М. Сервета, трактат которого был переведен на итальянский язык и, возможно. знаком мельнику.

Народные верования проявились в космогонических идеях Ме­ноккио: Отрицая сотворение мира Богом, фриульский мельник ут­верждал: ««Сначала все было хаосом. И земля, и воздух, и вода, и огонь – все вперемежку. Все это сбилось в один комок, как сыр в молоке, и в нем возникли черви, и эти черви были ангелы. Среди ангелов был также Бог, возникший вместе с ними из того же комка; он стал Господом, и у него было четыре капитана: Люцифер, Миха­ил, Гавриил и Рафаил. Этот Люцифер захотел стать господом подоб­но тому владыке, который был царем и Богом. За его гордыню Бог прогнал его с неба со всеми его присными и приспешниками. И Бог

затем создал Адама и Еву и много других людей, чтобы заполнить места изгнанных ангелов». По материалам инквизиции Гинзбург выявил круг чтения Меноккио, обращая внимание не только на то, что он читал, но и на то, как он это воспринимал. В распоряжении мельника были Библия, «Цветы Библии» (переложение средневеко­вой каталанской хроники, в состав которой входили фрагменты Вуль­гаты, «Хроник» Исидора Севильского, апокрифических евангелий, «Светильника»), сатирические видения, «Золотая легенда» Иакова Ворагинского, «Декамерон» Боккаччо, анонимная поэма «История Страшного Суда», «Месяцеслов» де Леонардиса, возможно, Коран – все на итальянском языке. Гинзбург подчеркивал, что восприятие чу­жих произведений было у Меноккио «односторонним и произволь­ным: он искал подтверждения своим уже прочно укоренившимся идеям и убеждениям». «Инстинктивный материализм» мельника был выработан «поколениями его крестьянских предков» – утверждал Гинзбург – но в то же время он довольно полно показывает возмож­ные связи представлений фриульского мельника с учениями разных групп в реформационном движении Италии. В 1590 г. его выпустили после первого следствия и тюремного заключения. Непокорность и дерзость Меноккьо, который сравнивал себя с Иосифом – невинно пострадавшим сыном Иакова – претили судьям, к тому же он снова начал проповедовать свои взгляды. Его снова арестовали, и после пы­ток в 1599 г. Доменико Сканделла был сожжен как еретик.

героя среде. Но можно ли полностью принять интерпретацию рос­сийского историка, что религиозный пантеизм в картине мира Менок­кио складывался под воздействием «идей древних или ренессансных натурфилософов (и не только Сервета, но, возможно, Симоне Пор­цио, Марчелло Палидженио Стеллато, Бернардино Телезио и иных), хорошо известных во второй половине XVI в. и воспринятых фило­софом-самоучкой, если не из первых рук, то в чьем-либо письменном или устном пересказе»? Для этого также необходимо доказать, что фриульский мельник читал или хотя бы знал в устном пересказе эти произведения и именно из них почерпнул свои идеи.

В России историческая антропология получила широкую извест­ность только в конце 80-х гг., причем, как писал М. М. Кром, в ка­честве «импортного» научного продукта. Попав в поле российской науки, она сразу нарушила сложившиеся границы между дисципли­нами, поставив под сомнение привычную номенклатуру научных специальностей.

В 1989 г. в «Вестнике АН СССР» рядом с программной статьей А. Я. Гуревича об исторической антропологии, была напечатана ста­тья академика В. П. Алексеева под характерным названием «Не воз­никнет ли путаница?». Полностью поддерживая исследовательское направление, о котором писал Гуревич в своей статье, то есть из­учение истории ментальностей, Алексеев, как и другие его коллеги, выражал несогласие с используемой им терминологией: в России, в отличие от Великобритании и США, под антропологией традицион­но понимался раздел биологической науки, посвященный изучению

морфологии человека и его происхождения. Историческая антропо­логия, по мнению В. П. Алексеева, принадлежала к той же отрасли знания, а направление, которое имел в виду А. Я. Гуревич, правиль­нее было бы именовать «исторической психологией». Но в конечном счете в нашей стране победило общепринятое название научного на­правления, во-первых, потому, что оно было принято в международ­ных крупных научных центрах, и, во-вторых, благодаря авторитету таких выдающихся ученых, как А. Я. Гуревич и Ю. М. Бессмертный.

Необходимо также упомянуть о действовавшем в конце 60 – на­чале 70-х годов семинаре по исторической психологии под руковод­ством Бориса Федоровича Поршнева (1905–1972). Тогда же появился сборник статей по этой проблематике, в котором наряду с психоло­гами, философами, специалистами по европейской истории приняли участие и некоторые историки-русисты. Если современный читатель обратиться к книге Б. Ф. Поршнева «Социальная психология и исто­рия», она произведет на него странное впечатление: среди огромно­го числа сносок на труды В. И. Ленина, автор практически почти не ссылался на зарубежных представителей «исторической психоло­гии» и антропологии. Тем не менее Б. Ф. Поршнев стремился по­казать действие психологических феноменов в социальной материи:

«коллективная психология», «этнопсихология», «настроение», «одинаковость», «авторитет» «стихийность и сознательность».

Выделяя категории «мы» и «они», «личность» и «индивид», он пы­тался рассмотреть такие психологические процессы, как «заражение

посредством подражания и внушения», «обособление личности от общества», «психологический аспект взаимоотношений аван­гарда и масс». В его произведении причудливо сочетаются интерес-

В своей замечательной статье «Средневековый купец» Гуревич выявил отличия ментальности купцов, их этических установок и ти­пов поведения от ментальности рыцарей, духовенства и крестьян. Он показал, как воспринимали лиц, наживающихся за счет торго­вой прибыли, их современники и церковные идеологи, и как образ купца – «парии» средневекового общества и заведомого грешника в силу своей профессии, обязательно связанной с обманом и фальшью, менялся по мере отделения торговли от ремесла, развития товарооб­мена и повышения значения городов в истории европейского Сред­невековья, наполняясь высоким достоинством и осознанием пользы и нужности его дела для всего общества. На примере проповедей Бертольда Регенсбургского Арон Яковлевич продемонстрировал тен­денции к реабилитации торговли, прибыли и купцов идеологами са­мой церкви: вместо призывов к аскетической пассивности и уходу от мира францисканский проповедник настаивает на необходимости со­циально полезной деятельности как «основы существования общест­ва». Ученый исследовал, как происходит рационализация отноше- ния ко времени и пространству в ментальных установках купцов, как в их этосе благо начинает отождествляться с пользой, а богатство становится мерилом правильного образа жизни.

Юрий Львович Бессмертный (1923–2000) начал работать в обла­сти исторической демографии, опубликовав в 1987 г. книгу «Жизнь и смерть в Средние века», в которой впервые представил отечест­венным читателям проблемы исторической демографии как иссле­довательского поля исторической антропологии. В этой работе он развернул широкую панораму эволюции типов семьи и форм брака в Западной Европе с VI по XVI вв., включая модель церковного брака и неофициальных видов супружеских союзов. В книге Юрий Львович