Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая антропология. Учебное пособие
.pdf
приливы радости и веры: мы наблюдали это у М. Блока на примере
его «Королей-чудотворцев». Различные массовые ритуалы и действа,
сопровождаемые музыкой и ритмичными движениями, чудотворная
практика, обряды одаривания и прославления должны были внушать
любовь народа к лидеру. Постоянной подпитки требовала надежда на
непогрешимость лидера – «надежда на потустороннее или посюстороннее вознаграждение…».
Харизма – нечто такое, что противостоит застойной традиции
(М. Вебер), «прорыв обыденности», она не закреплена долго складывающимися обычаями, будучи часто связана с реформами, крутыми переменами в общественной жизни. Поэтому харизма – весьма
неустойчивое явление: она флуктуирует – то прибывает, то иссякает. Во многом это связано с особенностями сознания и психики людей доиндустриальных эпох: слабое развитие рациональных начал,
доминирование аффектов в действии психических механизмов. На
примере поведения Хлодвига И. Ю. Николаева полагает: видимо,
этот вождь добился лидерства, умея контролировать свои аффекты,
обладая интуитивной осторожностью, и будучи далек от безрассудной храбрости умел действовать с просчитанным коварством, если
вспомнить его расправы с племенными вождями, в которых он видел
своих соперников. Харизматический вождь должен был утверждаться не только силой и храбростью, но и более высокой способностью
к рациональному мышлению.
18.2. Вопросы восприятия власти
в современной зарубежной историографии
Важно обратить внимание на такую проблему, как реализация механизмов власти с историко-антропологической точки зрения. Своего рода полигоном для разработки этого направления исследований
явилась история Европы раннего Нового времени (XVI–XVIII вв.),
в первую очередь Франции. Британский антрополог Уильям Бейк в
своей книге о Лангедоке XVII в. объяснил успех централизаторской
политики Людовика XIV его умелым взаимодействием с местной
аристократией и местными учреждениями (парламентом, муниципалитетами и т. д.); при этом он особо подчеркнул значение личных
связей (семейных, клиентарных, корпоративных) в политике того
181
времени. По существу, королевская власть усиливала свое влияние в
провинции, действуя старыми методами, т. е. создавая и поддерживая
сеть своих агентов и клиентов на местах. Вне такой сети центральная
власть просто не имела эффективных рычагов воздействия на провинциальное общество.
Проблемой тех же личностных связей занималась Шарон Кетте-
ринг, изучая систему патронатно-клиентарных отношений во Франции XVII в. В этой системе она выделила три звена: патрона (в роли
которого тогда выступал кто-либо из королевских министров), посредника-аристократа, занимавшего важный пост в местном органе
власти, и группы зависимых от последнего клиентов. Ключевая роль
в этой системе принадлежала посреднику-брокеру, умело перераспределявшему не только в своих интересах, но и в интересах Короны, выпадавшие на его долю королевские милости материального и
иного свойства.
Эти ученые и другие исследователи пришли к важному выводу:
если раньше считалось, что в XVI–XVIII веках королевская власть,
опиравшаяся на бюрократию и постоянную армию, вела наступление
на привилегии знати и права представительных органов (парламентов, Генеральных штатов), то теперь выяснилось, что действительное усиление центральной власти происходило не вопреки, а при
поддержке местных элит и представительных учреждений, что при
этом использовались не какие-то новые бюрократические институты,
а старые методы, основанные на личных связях, покровительстве и
обмене услугами. Обобщая наблюдения исследователей последних
лет, Николас Хеншелл пришел к выводу, что традиционная концепция абсолютизма как сурового авторитарного режима, попирающего
права подданных, является мифом. На самом деле власть искала соглашения и взаимовыгодного сотрудничества с местными элитами,
парламентами и иными старинными учреждениями.
В целом предметное поле данного раздела исторической антропологии, охватывающего различные аспекты традиционного политического сознания и поведения, может быть определено как изучение
политической культуры общества в ту или иную эпоху. В последнее
время, как свидетельствовал М. М. Кром, на Западе возрос интерес к
проблемам политической антропологии в российской истории.
Первый «очаг» исторической антропологии на русском материале
возник в 80-е гг. в США. В формировании нового подхода к изуче-
182
нию российской истории определенную роль сыграла полемическая
статья профессора Гарвардского университета Эдварда Кинана (род.
в 1935 г.) «Традиционные пути московской политики» (1986). Основная мысль, проходящая через всю статью американского историка, – тезис о континуитете, преемственности политической культуры со времен Московской Руси и вплоть до советского режима.
В свете его теории генеральный секретарь и политбюро оказываются
«законными наследниками» московских царей и их бояр.
Здесь наше внимание привлекает прежде всего сам термин «поли-
тическая культура» – явный признак антропологического подхода.
Под «политической культурой» автор понимает «комплекс верований,
практик и ожиданий, который в умах русских придавал порядок и значение политической жизни и позволял его носителям создавать как
основополагающие модели их политического поведения, так и формы
и символы, в которых оно выражалось». Э. Кинан поставил своей задачей описать «фундаментальные черты русской политической культуры» и проследить ее развитие на протяжении пяти столетий.
Многие выводы, к которым пришел Кинан в своем эссе (например,
о том, что самодержавие являлось лишь мифом, скрывавшим суть политической системы, которая на самом деле представляла собой олигархию, причем цари находились в зависимости от боярских кланов),
как считает М. М. Кром, недостаточно обоснованы и были подвергнуты справедливой критике в ходе дискуссии. Однако ценность «Традиционных путей московской политики» заключается не в конкретных
утверждениях автора, а в оригинальном подходе к анализу политической системы Московии. Вместо изучения традиционных институтов
Кинан с антропологических позиций рассматривает личные, в первую
очередь родственные, отношения внутри правящей элиты: степень
влияния того или иного лица определялась близостью к особе царя.
«Политика в Московии была политикой статуса, а не функции, –
резюмирует Кинан, – и была игрой, разыгрываемой исключительно
великими родами, которые формировали двор великого князя».
Ученица Кинана Нанси Шилдс Коллманн опубликовала книгу
«Родство и политика. Формирование московской политической системы, 1345–1547», где «фокусируется внимание на отношениях между индивидами и группировками, а не на классах или политических
институтах». Автор предположила, что средневековое общество Мо-
183
сковии не было формализовано и институционализировано; оно определялось традицией и строилось на личных связях: родстве, дружбе,
зависимости. По мнению М. М. Крома, книга Коллманн явилась первой монографией по политической антропологии Московской Руси.
Но он видел недостаток работы Н. Ш. Коллманн в том, что Московию
она считала типично средневековым государством, не похожим на европейские монархии начала Нового времени; управление Россией в
XVI веке напоминает ей Франкское государство эпохи Каролингов.
Кром также отмечал исследование американского историка Вале-
ри Кивельсон «Самодержавие в провинциях: Московское дворянство и политическая культура в XVII веке» (1996) как удачный опыт
применения методов политической антропологии к истории России
XVII в. В центре внимания автора находятся судьбы провинциального дворянства пяти городов Центральной России (Владимира, Суздаля, Шуи, Луха и Юрьева Польского) от Смуты до кануна петровских
реформ. Ограничение масштаба исследования рамками одного региона не мешает историку ставить ключевые вопросы, имеющие существенное значение для понимания развития всей страны в XVII в.
С помощью изучения уездного дворянства и его взаимодействия с государством автор надеется найти ответ на вопрос: как царская власть
справлялась с управлением огромной территорией при постоянной
нехватке административных кадров? Это было возможно только при
участии местного служилого люда, местной дворянской элиты, которой предоставлялась сфера автономной деятельности.
По мнению Кивельсон, личные, неформальные связи в политике – протекционизм, взяточничество и кумовство – компенсировали
многочисленные изъяны недоцентрализованного государства, адаптируя общество к новому явлению – бюрократии. Боярский сын из
провинции, прибыв в столицу, искал влиятельного покровителя и обращался со своим делом в тот приказ, где служил его родственник,
земляк или хороший знакомый. В то же время на суде он не упускал
случая обвинить своего противника в том, что тот действовал «по
дружбе» или «недружбе», по родству и иным подобным запрещенным законом мотивам. В американской русистике ее книга продолжает линию, начатую более ранними работами Кинана и Коллманн.
Но, в отличие от Коллман, она ставит Московию XVII в. в один ряд
с современными ей западноевропейскими государствами, хотя и от-
184
мечает важные особенности, отличавшие русскую политическую
культуру от французской или английской, подчеркивает эволюцию
Российского государства в XVI–XVII вв.
18.3. Политико-антропологические подходы
к темам власти в России
Новые подходы к изучению проблем власти заметны у отечественных исследователей, работающих на западноевропейском материале. Им посвящены труды Михаила Анатольевича Бойцова и Олега
Сергеевича Воскобойникова.
В монографии О. С. Воскобойникова «Душа мира. Наука, искусство и политика при дворе Фридриха II» (2008) исследуются образы
власти императора на основе иконографических источников, разного
рода изображений этого монарха. Следуя концепциям Ж.-К. Шмитта,
О. С. Воскобойников отказывается от тривиального подхода рассматривать изображение как иллюстрацию, то есть нечто вторичное по отношению к текстам, событиям, личностям. Принципиальная важность
его точки зрения заключается в том, что изображение само по себе
событие, свершившийся факт. Он писал: оно могло стать предметом
размышления, обсуждения, письменного комментирования. Оно могло подвигнуть более или менее значительные массы людей на конкретные действия, которые, в свою очередь, становились предметом описания хронистов и писателей». Вслед за Ю. М. Лотманом О. С. Воскобойников употреблял формулировку «риторика образа», когда между
изображением и видящим его человеком начинался диалог в столкновении энергий: «энергия божества стремилась высказать себя людям,
энергия человека стремилась возвыситься через материальный образ к
“умному зрению”, к постижению непостижимого бога, к выражению
невыразимого. Образ для средневекового человека был почти живым
существом, наделенным зачастую сверхъестественной силой…». Автор показывал, как изобразительными средствами представляла себя
власть монарха. Изображения правящей династии создавались не как
иконы, но, помещаясь рядом с образами Бога и святых, они перенимали часть функций культового образа и часть незримой силы мощей
святого, осуществляя таким образом процесс сакрализации власти.
Монография М. А. Бойцова называется «Величие и смирение.
Очерки политического символизма в средневековой Европе» (2009).
185
По заявлению самого автора, его работа посвящалась «средневековому символизму» как способу мышления, главной особенностью которого являлось освоение мира не методами дискурсивного анализа,
но путем выявления в нем «символических соответствий», играющих значительную роль в средневековой политической культуре.
Михаил Анатольевич стремился изучить символическое осмысление
сферы власти, поэтому основной объект своего исследования он обозначал как «политический символизм». Весьма значимым предста-
ет рассуждение М. А. Бойцова о том, что даже крестьяне и пастухи
имели в своем сознании (пусть даже смутное) представление о королевской и папской власти, об общественной иерархии и правильном
устройстве человеческого общежития, они не выпадали из области
политических отношений, пассивно подчиняясь требованиям власти
или противостоя им, исходя из собственного понимания справедливости и порядка. Автор здесь употребляет термин «политическая
ментальность», но он не согласен с тем, что представителя разных
социальных слоев и уровня интеллекта могут разделять единое «коллективное бессознательное» лишь потому, что они современники.
Никакая власть не может держаться только насилием и принуждением. Она строится на «добровольном согласии» всех заинтересованных в ней групп. Информация же о том, что хочет каждая группа
населения от власти и на чем настаивает власть в отношении той или
иной группы часто передается в символических формах, воспринимаясь «на дорациональном уровне». М. А. Бойцов выражает несогласие с термином «репрезентация власти», который, по его мнению,
лишает внешний вид власти самоценности, заставляя все время подразумевать под ним некую «суть», глубинный смысл. Кроме того,
термин «репрезентация» предполагает некий монолог, например, государя, папы или властной структуры, определенным образом представляющей себя. М. А. Бойцов предлагает термин «символическая
коммуникация», ориентирующий на диалог правителя и разных
групп подданных, на их постоянный обмен посланиями, полагая, что
облик власти складывается только в процессе такого взаимодействия. Он также выдвинул термин «потестарная имагология». Оба
понятия включают в себя символ как средство познания, описания и
построения всякой реальности, в данном случае политической. Средневековье не могло использовать средства массовой информации, поэтому коммуникация осуществлялась посредством символов: тексты,
186
изображения, ритуалы, артефакты, природные явления, небесные
светила. Автор использовал в своей монографии казусный подход на
широком сравнительно-историческом фоне.
Таким образом, в современной отечественной историографии
идет активный процесс творческой переработки идей «политической исторической антропологии», который не всегда согласуется с
«классическими» концептами историков-антропологов, например,
с содержанием понятия «ментальность». Но яркая и многообразная
конкретика, обилие прежде не вводимого в научный оборот материала, придают работам М. А. Бойцова и О. С. Воскобойникова особое
значение в русле переосмысления идей, заложенных в произведениях историков-антропологов.
До самого последнего времени, по мнению М. М. Крома, в России почти не было работ по отечественной истории, где бы последовательно использовались методы исторической антропологии. Сейчас
появились тематические «поля», на которых апробируется историкоантропологический подход. В частности, это поле представлений о
власти в ту или иную эпоху, политического сознания (или «менталитета») различных слоев населения, символики власти, что в зарубежной
историографии давно получило название политической антропологии.
К тому же направлению следует отнести работы по истории российской политической культуры и, в частности, исследования Бори-
са Ивановича Колоницкого о политических симпатиях / антипатиях
населения и символической природе власти в годы Первой мировой
войны и революции 1917 г., в которых показан процесс десакрализации монархии накануне 1917 г. В книге о политической культуре
1917 г. «Символы и борьба за власть. К изучению политической культуры Российской революции 1917 года» (2001) история революции,
традиционно рассматриваемая как история борьбы партий, политических институтов и лидеров, предстает как конфликт, возникший по
поводу «старых» и «новых» символов и атрибутов власти. Тем самым
политическая история вписывается в социокультурную историю.
В монографии Павла Владимировича Лукина «Народные представления о государственной власти в России XVII в.» (2000) вместо
шаблонного тезиса о «наивном монархизме» вниманию читателей
предлагается сложная и неоднозначная картина: особа царя считалась хотя и сакральной, но не равной Богу (т. е. не обожествлялась
полностью), и что «непригожие речи» (дела о таких «речах» послу-
187
жили П. В. Лукину одним из основных источников) вовсе не свидетельствуют о падении царского престижа в глазах народа: напротив,
это проявление того, что царская власть занимала центральное место
в политических представлениях русских людей XVII в.
В монографии Г. В. Лобачевой «Монархическая идея в массовом
сознании россиян, 1881–1917 годы» (1999), основанной на фольклорном материале и таком типе источников, как прошения на высочайшее имя в конце XIX – начале XX в., исследуется массовое восприятие императорской власти. Однако нельзя не заметить, что эти
данные находятся в разительном противоречии с теми выводами, к
которым приходит автор на основании изучения русского фольклора.
Так, появление в начале XX в. большого количества песен и частушек, высмеивающих Николая II и его семью, автор интерпретирует
как «постепенное размывание монархического идеала в общественной психологии». Но в то же время она отразила значительный рост
числа прошений на царское имя, означающий, что люди продолжали
надеяться на помощь монарха, тогда как другие уже распевали неприличные частушки о царе, царице и Распутине.
* * *
По итогам лекции можно сделать следующие выводы.
1. Согласно М. Веберу, харизматическая власть – власть, которая «основывается на преданности выдающейся святости, героизму
или достойному подражания характеру определенной личности, а
также нормативным паттернам или приказам, предписанным этой
личностью».
2. Основные признаки харизматического правителя: 1) он должен
быть носителем форс-идеи; 2) как правило, его сопровождает миф о
чудесном рождении на свет; 3) ему необходима абсолютная уверенность в своих силах и правоте: он не может ошибаться; 4) харизматический правитель должен вселять страх, используя для этого все
способы вплоть до физического устранения с крайней жестокостью
соперников, претендующих на власть и влияние; 5) но также он должен вызывать к себе любовь народа, желание «радостного служения» лидеру.
3. Важнейшим направлением политической антропологии является изучение политической повседневности: значение неформальных
связей и личных отношений, с помощью которых организуются и
функционируют властные структуры.
188
Вопросы для самоконтроля
1. Различаются ли понятия «сакрализация власти» и «харизма
власти»? Если да, то в чем их отличия?
2. Приведите примеры известных вам харизматических правителей или лидеров и выявите наличие у них признаков харизмы.
3. В каких случаях харизма может исчезнуть: приведите известные вам исторические примеры?
4. В каких обществах личностные отношения и неформальные
связи играют особенно значительную роль? Объясните почему.
Литература
1. Бойцов М. А. Величие и смирение. Очерки политического символизма в средневековой Европе. М., 2009. Гл. 1, 6.
2. Вебер М. Политические работы. 1895–1919 / пер. с нем. Б. М. Ску-
ратова. М., 2003.
3. Воскобойников О. С. Душа мира. Наука, искусство и политика
при дворе Фридриха II. М., 2009.
4. Коллманн Н. Ш. Соединенные честью. Государство и общество
в России раннего Нового времени. М., 2001.
5. Кром М. М. Историческая антропология. М., 2010
6. Лобачева Г. В. Самодержец и Россия: Образ царя в массовом
сознании россиян (конец XIX – начало XX веков). Саратов, 1999.
7. Лукин П. В. Народные представления о государственной власти
в России XVII века. М., 2000.
8. Николаева И. Ю. Образ власти в современной историографии:
новые подходы и методологии (по материалам медиевистики) //
Историческая наука и историческое сознание / под ред. Б. Г. Могильницкого. Томск, 2000.
9. Хачатурян Н. А. Король-sacré в пространстве взаимоотношений духовной и светской власти в средневековой Европе (морфология понятия власти) // Священное тело короля: ритуалы и мифология
власти / под ред. Н. А. Хачатурян. М., 2009.
10. Вульф К. Антропология. История, культура, философия. URL:
http://www.lomonosov-fund.ru/enc/ru/library:0130305
11. Историческая антропология: Курс электронных лекций. URL:
http://www.lomonosov-fund.ru/enc/ru/encyclopedia:01416
189
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Трудно рассчитывать на то, чтобы в достаточно кратком курсе лекций, предназначенном в первую очередь служить учебным пособием
для студентов, осветить все грани одного из важнейших направлений
современной исторической науки. Однако помимо понимания эволюции исторической антропологии представления о теориях, выдвинутых выдающимися историками-антропологами, труды которых стали
известны всему миру, о специальной терминологии, историографии
и методологии учебной дисциплины в заключение хотелось бы выделить ту неоценимую роль, которую она сыграла для исторической науки в целом. Складывание нового направления во многом позволило
преодолеть некоторый кризис исторического знания, наметившийся
в первой половине XX в.
Отвечая на вызов ограниченности познавательных возможностей
в русле позитивистской парадигмы, новая историческая наука, уничтожив жесткие границы между отдельными областями исторического знания, отказавшись рассматривать факт как основной объект в
изучении прошлого, введя понятие «времени длительной протяженности», существенно раздвинула исследовательские горизонты историка. Испытывая интерес к марксизму, антропологи не восприняли
его ключевого тезиса о полной детерминированности всех общественных явлений материальными условиями, выявив значение воздействия на человека и общества духовно-культурных и религиозных факторов.
Наконец, именно им принадлежит заслуга в том, что был положен
предел релятивистским взглядам на процесс познания прошлого, на
отрицание истории как самостоятельной научной дисциплины, на
растворение истории в более широком понятии «культура». Историческая антропология проложила новые пути для исторического знания, наметила новые перспективы, вооружив историков и новыми
методами познания.
Не следует думать, что историческая антропология несла в себе
только отрицание преемственности с другими научными напрвлениями. Она черпала подходы, способы анализа различных источников,
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]