Историческая антропология. Учебное пособие

Варбурга работал в Лондоне с 30-х гг., культурная история по-преж­нему остается новинкой. К. Томас в 1989 г. отмечал: «В Соединенном Королевстве такого предмета нет, так же как, по сути, не существу­ет профессорских или преподавательских вакансий по чтению кур­сов культурной истории, кафедр культурной истории, тематических журналов или конференций». Хотя ситуация постепенно меняется, у последнего поколения британских ученых в большем почете скорее cultural studies, нежели культурная история.

Отношение к изображению латинского христианства и византий­ского православия было различным. На Западе сложилась свобода изображений от любого теологического канона, а художники были относительно независимы от церкви. Уже начиная с XI в. в Европе появляются трехмерные изображения: скульптуры, выпуклые релье­фы, в то время как в Византии – двухмерные сакральные образы. На Западе сакральное искусство было подвержено внешним влияниям, в восточном православии строгий канон господствовал до XVII в. Образы в христианском искусстве изначально отличались двойст-

венностью: ветхозаветная традиция запрещала создавать идолов и им поклоняться, с другой стороны, изображения Христа, Богоматери и святых воплощали их присутствие среди людей.

Но как поклоняться Богу, не впадая в идолопоклонство, не по­клоняясь самим изображениям, какие образы дозволены, а какие нет? Папа Григорий Великий писал, что образы выполняют троякую функцию: напоминают о Священной истории, вызывают сокрушение у грешников, являются «Библией для неграмотных»: они просты, легко запоминаются, благотворно воздействуют на чувства. На Запа­де в XIII в. произошел взрыв в понимании образов после IV Латеран- ского собора 1215 г.: если Христос материально присутствует в го­стии, то еще более реально присутствие святых в культовых образах. Усилилась визуализация сакрального. С этого времени возникает множество светских изображений: гербы, печати, монеты, книжные миниатюры светского содержания. В XIII в. изображения способст­вовали глобальному функционированию общества и его идеологии, конструируя христианское общество как идеологическое целое. Но также они способствовали общению христианского субъекта с неви­димым в его личном опыте. XIII–XV вв. Ж.-К. Шмитт определял как период любви к изображениям, чувственное субъективное отноше­ние к религиозным образам. Мистический экстаз иногда выражался в образах видений, которые давали материал для живописного изо­бражения (XII в.), но также и изображение, прежде всего распятие, становилось посредником визионерского экстаза (XIII в.), который являлся обязательным топосом житий святых.

«Визуальный поворот» в гуманитарной науке сформировал на- правление, получившее название «визуальные исследования». По­нятие зрения характеризует зрительное восприятие как психофизи­ологический процесс обработки изображения объектов. Благодаря ему мы получаем представление о величине, форме и цвете пред­метов, оно помогает ориентироваться в окружающем пространстве. Еще Аристотель в «Метафизике» указывал на то, что зрение есть «интеллектуальное чувство» и «основа познания». Господство зре-

1940), чутко настроенный к кризисным явлениям эпохи модерна, в 30-х годах обозначил проблематику исчезновения границ между «копией» и «оригиналом», а также отметил обесценивание понятий «творчество», «гений», «вечная ценность».

альность мыслится как культурный конструкт, что позволяет её про­читать и интерпретировать подобно литературному тексту. Введение понятия «визуальная культура» изменило традиционное представ- ление о грамотности и чтении как о базисах культурных текстов.

Историческая реальность начинает переосмысляться в контексте истории образов, с позиций визуального восприятия, основанного на чувственном опыте, а не на логике. Визуальный поворот повлиял на возникновение визуальной антропологии, которая в качестве источ­ника использует кинодокументы и фотодокументы. Отличительной чертой визуальных технологий является использование «неистори- ческого» сбора информации – методов наблюдения. При работе с ви­зуальными источниками важнейшим элементом становится понятие образа. Историк должен деконструировать образ, лежащий в основе визуального документа, и интерпретировать его в образной же фор­ме, соблюдая правила исторической репрезентации.

4) реконструкция исторической реальности на основе оценки образа, заложенного в источник. Верификация с другими источника­ми информации.

В отечественной историографии сравнительно недавно начали ра­ботать с визуальными источниками. Интерес историков к изучению визуальных источников проявился в 80-е гг., когда историческая на­ука начала менять свой курс от макроистории к истории повседнев­ности. Визуальные источники – это немногие материалы, в которых могли наблюдаться трудноуловимые аспекты социальной действи­тельности прошлого. Например, в сборнике «Огонь и свет в сакраль­ном пространстве» ученые заметили, что при разрушении различ­ных архитектурных объектов меняются световые условия, которые играли очень важную роль и были основным средством создания сакральных пространств, в особенности в византийской и древне­русской традиции. Своей задачей ученые видят попытку воссоздать сакральный образ пространства, с помощью реконструкции ориги­нальной световой среды.

В монографии «Визуальное народоведение империи, или Уви­деть русского дано не каждому» Еленой Александровной Вишняко- вой представлены результаты изучения графические образы народов России в период с XVIII по начало XIX в. Она приходит к выводу, что художник из-за своей особой роли показывал действительность не реальную, а желанную. Анализируя гравюры, лубки, карикатуры и пр., автор утверждает, что изобразительное искусство оказывается не чем иным, как средством социального дизайна. Она также выясняет, что визуальные образы являлись неким способом программирования восприятия реальности.

2. Это понимание ознаменовало в гуманитарных науках, в том чи­сле и исторической антропологии культурный поворот, когда исто­рики-антропологи, которые занимались экономическими и полити­ческими проблемами, обратились к вопросам культуры в широком понимании этого слова.

3. Важным явлением в современных гуманитарных науках, осо­бенно в области исторической антропологии является такое направ­ление, как имагология – изучение образов и их трансформации.

4. С этими новыми направлениями тесно связан визуальный пово­рот: в исторической антропологии произведения искусства становят­ся важным источником познания.

2. Дюби Ж. Время соборов. Искусство и общество. 980–1420 го­дов. М., 2002.

6. Шмитт Ж.-К. Культура имаго / пер. с фр. О. С. Воскобойни­кова // Анналы на рубеже веков: антология / отв. ред. А. Я. Гуревич. М., 2002.

7. Шмитт Ж.-К. К вопросу о сравнительной истории религиоз­ных образов // Другие Средние века: К 75-летию А. Я. Гуревича. М.; СПб., 2000.

Н. Н. Крадин определял политическую антропологию, как ан­тропологическую дисциплину, изучающую народы мира с целью выявления особенностей политической организации в исторической динамике. Он также определял эту дисциплину как – в известной степени – историю власти. «Политическая антропология – это

Л. Е. Куббель, полагают, что в задачи политической антропологии входит сравнительное изучение политической организации перво­бытных и архаичных обществ, а также отношения власти и управле­ния обществом в доиндустриальные эпохи. Политическая антропо­логия отличается от истории: «антропологов интересуют не события сами по себе, а структуры и социально-политические системы».

4) структурный функционализм. Б. Малиновский писал о функ- циях магии: «Магия обеспечивает примитивного человека готовыми ритуальными способами действий и верований, определенными ду­ховными и материальными техниками, которые в критический мо­мент могут послужить мостами, перебрасываемыми через пропасти. Магия позволяет человеку заниматься своими важными делами, со­хранять устойчивость и целостность психики при вспышках гнева, в приступах ненависти, при безответной любви, в минуты отчаяния и тревоги. Функции магии заключаются в ритуализации человеческого оптимизма, в укреплении его веры в победу надежды над страхом».

ческой истории. Позднее, в 80-х годах, он стал активно использовать термин «политическая историческая (или историко-политическая) антропология» уже для обозначения самостоятельного направления исторических исследований.