Терроризм и организованная преступность. Монография

§2. Истоки терроризма

Терроризм и террористы существовали задолго до появления этих терминов. Истоки терроризма уходят своими корнями в древние века.

Более 2,5 тыс. лет назад, согласно Ветхому Завету (кн. Исход 5—12), на территории Египта в течение почти 3 месяцев было последовательно осуществлено 10 террористических акций, вошедших в историю как «Казни Египетские». В них были применены биологические, бактериологические, экологические, химические и другие средства массового поражения. Делалось это для устрашения фараона, державшего в рабстве еврейский этнос, но огромные жертвы понес народ Египта. Сценарии тех «казней» и по сей день являются классической моделью терроризма.

Одно из первых упоминаний о терроризме связано с терактами, совершенными в I в. до н. э. еврейской политической группировкой зелотов (буквально «ревнителей»), боровшихся методами террора против римлян за автономию Фессалонии.

Как символы жестокости вошли в историю инквизиция, Варфоломеевская ночь, Французская буржуазная революция, Парижская коммуна, «красно-белый» террор гражданской войны в России и т.д. Врагов, реальных и мнимых, уничтожали римские императоры, оттоманские султаны, русские цари, а также многие, многие другие.

«Терроризм снизу» развивался в самых разнообразных формах, принимая характер то религиозных движений, то политических бунтов и социальных восстаний. Одну из самых ранних в истории террористических группировок составляли сикарии, прекрасно организованная секта, действовавшая в Палестине в 66 — 73 гг. н. э. Источники, свидетельствующие о деятельности этой секты, немногочисленны и противоречивы, однако, если верить трудам известного древнееврейского историка Иосифа Флавия1, сикарии применяли необычную тактику: они атаковали противника в дневное время, особенно по праздникам, когда Иерусалим бывал запружен

1 Иосиф Флавий — древнееврейский историк, автор «Иудейской войны», «Иудейских древностей» и др. произведений. Изменил восставшим и сдался римлянам во время Иудейской войны. Из благодарности к покровительствовавшим ему императорам Рима из династии Флавиев принял имя Флавий. (Более подробно см.: Еврейская энциклопедия. СПб, б/г. Т. 15. С. 302; Малый энциклопедический словарь: В 4 т. Репринт. воспроизвед. издания Брокгауза — Ефрона. М.: Терра, 1997. Т. 4. Ст. 1891).

21

толпами людей. Любимым оружием сикариев был кинжал или короткий меч (сика), который они прятали под одеждой. Как отмечал знаток из эссе английского писателя Де Куинси «Убийство как изящное искусство», сикарии, справедливо полагая, что толпа сама по себе есть нечто вроде темноты (благодаря своей плотности, давке и невозможности увидеть со стороны, кто именно нанес роковой удар), присутствовали там, где была толчея, и, когда люди пытались понять, кто убийца и где он, ответом оставалось: «неизвестно!». Сикарии уничтожили дом первосвященника Анании, а также дворцы представителей династии Иродов, они сожгли публичный архив, чтобы уничтожить расписки должников.

У римского историка Тацита упоминается, что сикарии сжигали зернохранилища и выводили из строя системы водоснабжения в Иерусалиме. Это были экстремистски и антиримски настроенные националисты, которые в то же время видели своих противников и в среде умеренной египетской и палестинской диаспоры, в евреях, стоявших за мир с Римом. Из некоторых источников следует, что у сикариев была тщательно разработанная доктрина, так называемая «четвертая философия», нечто вроде иудейского протестантизма. Они повиновались одному лишь богу, не признавали над собой никакой земной власти, отказывались видеть в священнослужителях посредников между Всевышним и простыми смертными. Другие авторы считают, что сикарии возглавляли движение социального протеста, настраивая низы против богатых верхов. Иосиф Флавий, однако, не склонен видеть в них воплощение благородства. По его убеждению, это были самые обыкновенные корыстные разбойники, которые управлялись иноземными силами и использовали призывы к справедливости для прикрытия своих неблаговидных целей. Но даже Иосиф Флавий признает, что некоторые из них проявляли религиозный фанатизм: они видели в мученичестве нечто приносящее радость, полагали, что после свержения ненавистного режима Господь явится своему народу и избавит их от мук и страданий.

Впрочем, так думали отнюдь не только рядовые сикарии. Похожее сочетание религиозного мессианства и политического терроризма было присуще гораздо более известной на Западе секте ассасинов, отпочковавшихся от исмаэлитов, которые появились в XI столетии и были разгромлены монголами в XIII в. Ассасины в те- чение долгого времени привлекали к себе внимание на Западе, причем интерес ученых к ним в последние годы возрос, поскольку слишком многое в их тактике и стратегии напоминает методы современных террористов.

Слово «ассасин» во многих языках мира является синонимом слова «убийца». Ассасины — от арабского «хашишиюн» — «курящие гашиш» — обожествляли своего имама Хасана ибн Шаббата

22

(в другой транскрипции — Хассан Сабах), известного также под именем Старца или Владыки Горы, и беспрекословно ему повиновались. Человека, которого Шаббат выбирал для исполнения опасного задания, например, устранения неугодного, одурманивали наркотиками и вином, относили в долину, где был разбит роскошный сад, с павильонами, в которых жили самые красивые женщины. Когда человек настолько приходил в себя, что мог оценить место и насладиться женщинами, он проводил все время в любовных утехах. Причем его уверяли, что он попал в рай. Прежде чем он утомлялся, его снова поили до потери сознания и относили домой. Шаббат говорил ему, что еще раз позволит насладиться раем, если тот исполнит его приказание.

Члены секты настолько были преданы своему владыке, что по одному приказу без раздумий лишали себя жизни. Повиновение не прекратилось и после смерти Хасана. Однажды Генрих, граф Шампанский, должен был проезжать близ территории ассасинов. Один из преемников Хасана пригласил его в крепость. Когда они осматривали башни, двое «верных» по знаку хозяина закололи себя кинжалом в сердце. Хозяин хладнокровно сказал графу: «Скажите слово, и по моему знаку все они таким образом падут наземь».

Кстати, услугами ассасинов как наемных убийц пользовались и христианские государи, в их числе Ричард Львиное Сердце и племянник Барбароссы, Фридрих II.

Из Персии ассасины совершали набеги на Сирию, убивали префектов, губернаторов, калифов. Им удалось убить даже Конрада Монферратского, правившего Иерусалимским королевством. Они дважды пытались убить Саладина1, но неудачно. Их первый вожак, уже упоминавшийся Хассан Сабах, быстро понял, что у него слишком мало людей, чтобы успешно сражаться в открытую, но длительная, умело продуманная кампания террора, осуществляемая хорошо обученными и дисциплинированными воинами, может возыметь серьезный политический эффект.

Ассасины действовали под завесой строжайшей секретности, нередко переодеваясь иноземцами, в том числе и христианами. Они не пользовались ни ядами, ни метательными снарядами. Их оружием был кинжал, и не только в силу его высокой надежности, но и потому, что в убийстве они видели нечто ритуальное. Современные исследователи, описывая эту секту, отмечают ее аскетиче- скую дисциплину. Сектанты приветствовали мученичество и смерть во имя идеи и твердо верили в наступление нового миропорядка. В исторической перспективе деятельность секты пред-

1 Саладин (Салах-ад-дин) (1138—1193 гг.) — египетский султан; возглавлял борьбу мусульман против крестоносцев.

23

ставляет собой отчаянную, хотя и обреченную на конечное поражение борьбу религиозного меньшинства за право на свой образ жизни и свободу вероисповедания со всеми силами, стремящимися подавить их сельджуками. Впрочем, какое-то время тактика ассасинов приносила им успех.

Динамика развития террора (и терроризма в целом) историче- ски развивалась по следующей цепочке: от индивидуального терроризма к групповому — локальному — массовому террору. Для современного мира характерно все более массовое насилие. В подтверждение такой логики приведем только один афоризм из памятки, специально подготовленной для своих активистов-боевиков руководством широко известного своими террористическими акциями против Израиля палестинского движения «Хамаз»: «Глупо охотиться на тигра, когда вокруг полно овец»1. Однако к пониманию этого сторонники террора пришли не сразу.

Первоначально террор был почти исключительно индивидуальным феноменом. Хотя, собственно говоря, в таком, индивидуальном, качестве террор не мог считаться действительно террором в полном смысле этого слова. Однако такие цели вначале и не ставились, а если иногда и существовали, то исключительно как вторичные. Главным было убить, ликвидировать некоего конкретного противника, прежде всего в индивидуальном качестве. Это было простое физическое уничтожение политического противника, за которым обычно даже не стояло специальной цели оказания соответствующего ужасающего воздействия на сознание и психологию масс.

Индивидуальный террор служил достаточно обычным инструментом политической борьбы — крайним, использовавшимся за неимением иных, средством устранить заведомо более сильного и могущественного политического оппонента или соперника. Сильные в отношении слабых могли использовать иные средства — опалу, ссылку, тюремное заключение, позднее отставку, ограничение в правах или иные формы отстранения от активной (прежде всего политической) жизни. Уделом слабых были интриги, заговоры и, наконец, покушение на физическое устранение тех, против кого никак нельзя было применить иные средства борьбы.

В повседневной борьбе за власть в истории, скажем, в жизни Древнего Рима, можно найти десятки, если не сотни примеров такого индивидуального террора.

Убийство Цезаря Брутом стало наиболее известным всего лишь потому, что убитым оказался Цезарь, а само убийство оправдывалось не банальной борьбой за власть, а некоторыми идейно-по-

1 Цит по: Ольшанский Д.В. Психология террора. М.; Екатеринбург, 2002. С. 31.

24

литическими соображениями: как известно, устранение тиранамонократа должно было привести к восстановлению республиканской формы правления1.

Однако уже в Древнем Риме прибегали к групповому и даже локальному террору. Юлий Цезарь наказывал обратившиеся в бегство легионы методом децимации — казнью каждого десятого бежавшего солдата. В результате он порождал этим террор — ужас у остальных, и как бы вытеснял этим ужасом тот страх, который бойцы испытывали перед неприятелем. Ужас побеждал страх, и после этого легион (точнее, теперь уже его остатки) вновь становился вполне боеспособным.

Практикой локального террора принято считать так называемые проскрипции, или проскрипционные списки2, введенные в

практику одним из наиболее кровавых римских диктаторов Суллой, однако и здесь речь не идет о массовом терроре — скорее, наоборот. После того, как Сулла победил своих врагов и овладел Римом, пишет Плутарх, «Сулла занялся убийствами, кровавым делам в городе не было ни числа, ни предела, и многие, у кого и дел-то с Суллой никаких не было, были уничтожены личными врагами, потому что, угождая своим приверженцам, он охотно разрешал им эти бесчинства»3.

Выражаясь иначе, начался локальный и групповой террор, который грозил стать массовым — во всяком случае, по распространенности того ужаса, который сеяли приверженцы Суллы. Но это удалось предотвратить введением проскрипций: «Наконец, один из молодых людей, Гай Метелл, отважился спросить в сенате у Суллы, чем кончится это бедствие и как далеко оно должно зайти, чтобы можно было ждать прекращения того, что теперь творится. «Ведь мы просим у тебя, — сказал он, — не избавления от кары для тех, кого ты решил уничтожить, но избавления от неизвестности для тех, кого ты решил оставить в живых»4.

Здесь и проходит тонкое психологическое различие между убийством противников и созданием атмосферы террора, ужаса у всех остальных за счет неизвестности им их собственной судьбы (т.е. через создание угрозы их спокойствию и безопасности). Вна- чале Сулла с трудом, но согласился на предложение: «На возраже-

1 Более подробно см.: Федорова Е.В. Люди императорского Рима. М.: МГУ, 1990.

Ñ. 67—70.

2 Проскрипции (от лат. ргоscriptiо, букв. — письменное обнародование) — списки лиц, объявленных вне закона. Использовались в политической борьбе, для сведения личных счетов, а также как средство обогащения (имущество проскриби-

рованного подвергалось конфискации).

3 Плутарх. Избранные жизнеописания. Т. 2. М., 1990. С. 71. 4 Òàì æå.

25

ние Суллы, что он-де еще не решил, кого прощает, Метелл ответил: «Ну так объяви, кого ты решил покарать». И Сулла обещал сделать это... Не посоветовавшись ни с кем из должностных лиц, Сулла тотчас составил список из восьмидесяти имен». И тогда наступило определенное психологическое облегчение для остальных, кто не увидел себя в проскрипционном списке. Правда, быстро поняв это, Сулла решил вначале неосознанно, а потом уже явно сознательно продлить террор именно как общее состояние сознания — состояние ужаса от неизвестности: «Несмотря на всеобщее недовольство, спустя день он включил в список еще двести двадцать человек, а на третий — опять по меньшей мере столько же. Выступив по этому поводу с речью перед народом, Сулла сказал, что он переписал тех, кого ему удалось вспомнить, а те, кого он сейчас запамятовал, будут внесены в список в следующий раз»1. После этого, естественно, уже никто не мог чувствовать себя сколь-нибудь уверенно.

Психологически все понятно: наличие проскрипционных списков ужасно для тех, кто в них включен, но избавляет от ужаса всех остальных. Тем самым попытка массового террора ограничивается террором групповым и локальным. Приговор, даже неправедный, еще не есть террор. Убийство человека на улице не внушает ужаса всем жителям ближайшего дома. Обещание же составлять каждый день новые списки и тем самым выносить новые смертные приговоры сразу отнимает обретенную было надежду, погружая в ужас уже все население. И действительно: «Списки составлялись не в одном Риме, но в каждом городе Италии. И не остались не запятнанными убийством ни храм бога, ни очаг гостеприимца, ни отчий дом. Мужей резали на глазах жен, детей — на глазах матерей». После этого, естественно, сенат и народ, элита и массы Рима были готовы абсолютно на все: «Он провозгласил себя диктатором, по прошествии ста двадцати лет восстановив эту должность. Было постановлено, что он не несет никакой ответственности за все произошедшее, а на будущее получает полную власть карать смертью и лишать имущества, выводить колонии, основывать и разрушать города, отбирать царства и жаловать их кому вздумается»2.

Так Сулла перешел от локального и группового к массовому террору. Однако это была достаточно единичная попытка в древней истории — ограниченные масштабы социально-политического действия как такового, отсутствие коммуникаций технически не позволяли придать террору собственно массовые размеры. Для этого нужно было длительное развитие, принесшее, например, концен-

1 Плутарх. Избранные жизнеописания. Т. 2. М., 1990. С. 71. 2 Òàì æå. Ñ. 71—73.

26

трационные лагеря и газовые камеры, или же транслирующее казнь телевидение.

Нарицательным стало имя римского императора Нерона, сына Домиция Аге-нобарба и Агриппины-младшей, правившего в 54— 68 гг. н. э. Император прославился невиданной жестокостью. Даже Сенека, философ и искусный актер, воспитывая Нерона, так и не смог привить императору добродетели. Властитель, проводя реформы, добиваясь могущества государства, не остановился перед убийством сводного брата и матери, вынудил к самоубийству Сенеку. В конце концов правление Нерона стало неотделимо от казней — апофеоза жестокости. Страшный пожар Рима повлек за собой казни невинных людей. Раскрыв заговор Пизона, император стал после этого выдумывать мнимые заговоры, чтобы истребить наиболее популярных сенаторов и опасных конкурентов. Поощрялись доносы. Склонность к злодеяниям как способу правления сочеталась у Нерона с любовью к поэзии и другим искусствам.

Последующая история также демонстрировала немало примеров эффективного индивидуального, а также локального и группового террора, как и его своевременного прекращения. Так, описывая нравы Cредневековья, Н. Макиавелли пишет, что герцог Романский, завоевав Романью, отдал ее в управление наместнику, который быстро навел в ней порядок жесткими методами, доведя народ до крайности. Тогда герцог, «зная, что минувшие строгости всетаки настроили против него народ, решил обелить себя и расположить к себе подданных, показав, что если и были жестокости, то в них повинен не он, а его суровый наместник. И вот однажды утром на площади в Чезане по его приказу положили разрубленное пополам тело мессира Рамиро де Орко рядом с колодой и окровавленным мечом. Свирепость этого зрелища одновременно удовлетворила и ошеломила народ»1. Как видим, умный герцог понял: мало умертвить одного человека — для достижения нужного эффекта надо сделать этот факт всеобщим достоянием.

Другой пример, теперь уже группового и локального террора, следует из практики сицилийца Агафокла, ставшего властителем Сиракуз простым способом: «он созвал однажды утром народ и сенат Сиракуз, якобы для решения дел, касающихся республики; и когда все собрались, то солдаты его по условному знаку перебили всех сенаторов и богатейших людей из народа. После такой расправы Агафокл стал властвовать, не встречая ни малейшего сопротивления со стороны граждан»2. Естественно, все были просто в ужасе от такого властителя.

1 Макиавелли Н. Государь. М., 1990. С. 22.

2 Òàì æå.

27

Таких примеров множество. Н. Макиавелли живописует террористический акт Олеверотти из Фермо, который заманил в свой дом на угощение всех именитых жителей города: «Не успели они, однако, сесть, как из засады выскочили солдаты и перебили всех, кто там находился. После этой резни Оливеротто верхом промчался через город и осадил во дворце высший магистрат; тот из страха повиновался и учредил новое правление, а Оливеротто провозгласил властителем города. Истребив всех, кто по недовольству мог ему повредить, Оливеротто укрепил свою власть новым военным и гражданским устройством и с той поры не только пребывал в безопасности внутри Ферме, но и стал грозой всех соседей»1.

Исследуя вопросы террора в политике, Н. Макиавелли рассуждал вполне иезуитски, всегда делая некоторые необходимые оговорки. Например, он писал: «Жестокость жестокости рознь. Жестокость применена хорошо в тех случаях — если позволительно дурное назвать хорошим, — когда ее проявляют сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней и по возможности обращают на благо подданных; и плохо применена в тех случаях, когда поначалу расправы совершаются редко, но со временем уча- щаются, а не становятся реже. Действуя первым способом, можно с божьей и людской помощью удержать власть; действуя вторым — невозможно. Отсюда следует, что тот, кто овладевает государством, должен предусмотреть все обиды, чтобы покончить с ними разом, а не возобновлять изо дня в день; тогда люди понемногу успокоятся, и государь сможет, делая им добро, постепенно завоевать их расположение. Так что обиды нужно наносить разом: чем меньше их распробуют, тем меньше от них вреда; благодеяния же полезно оказывать мало-помалу, чтобы их распробовали как можно лучше»2. Иначе говоря, вообще-то, террор — это плохо, но уж если его применять, то разово, а прекращать его надо постепенно.

В Индии и в других странах Древнего Востока издавна действовали тайные общества. Так, англо-индийская администрация в те- чение долгого времени отрицала существование так называемых «душителей», пока капитан, а впоследствии генерал-майор, Уильям Слиман не вник в проблему и в конце концов не разгромил эту секту. «Душители» умерщвляли своих жертв с помощью шелкового шнурка. Они старались не трогать европейцев, но в остальном не проявляли никакой избирательности. Члены секты считали, что этот способ убийства восходит к ритуальным жертвоприношениям богине Кали, и, надо сказать, для многих он обладал неодолимой притягательностью. Как говорил своим пленителям член этой секты

1 Макиавелли Н. Государь. М., 1990. С. 22.

2 Òàì æå.

28

Феррингея, «если кто-нибудь хоть раз испытает сладость жертвоприношения, он уже наш, даже если он овладел разнообразными ремеслами и у него есть все золото мира. Я сам занимал достаточно высокую должность, работал хорошо и мог рассчитывать на повышение. Но становился самим собой, только когда возвращался в нашу секту». «Душители» презирали смерть. Их политические убеждения, если вообще о таковых можно всерьез говорить, оставались крайне туманными, и сектанты не ставили специальных задач по устрашению властей или населения.

В общем контексте политического терроризма это явление, конечно же, не более чем сноска, подстрочное примечание. То же самое можно сказать и о более воинственных тайных обществах Китая, которые имелись в большом количестве на реках среди пиратов, в горах среди разбойников и в городах, где жили уважаемые верноподданные. У каждого такого общества или кружка имелся свой громила, чаще опытный мастер кулачного боя. Некоторые занимались традиционным вымогательством, были там и профессиональные киллеры, готовые служить тому, кто больше заплатит. Эти общества владели игорными домами, занимались контрабандой. Некоторые, наиболее крупные, имели политические амбиции с преобладанием антиманьчжурских настроений. Не жаловали они и иностранцев. Эти общества внесли свой вклад в Боксерское восстание, а также оказали существенную поддержку Сунь Ятсену на первых этапах его политической карьеры.

Действовавшая в 1920-е гг. организация «Красные копья» со- четала политическую активность с интересом к оккультизму, во многом напоминая западную контркультуру 60-х. Но политиче- ская деятельность составляла лишь небольшую часть их интересов, и в этом смысле они гораздо больше напоминают мафию американского и итальянского образца, чем современные террористические группировки.

Более отчетливый интерес к политике проявляли члены ку- клукс-клана, хотя и они оставались вне основного русла терроризма ХХ в. Сейчас уже немногие помнят, что в США существовал не один клан, а три, имевшие между собой мало общего. Первый ку- клукс-клан стал продуктом периода восстановления американского Юга после гражданской войны. Негритянская эмансипация была главным врагом этого тайного, охотно прибегающего к насилию общества. Второй клан (существовавший примерно с 1915 по 1944 год) также исходил из идеи превосходства белых, но, кроме того, отстаивал и многие другие лозунги — в первую очередь американский патриотизм. Его члены преследовали бутлегеров, игроков в азартные игры и даже тех мужей, кто подвергал телесному наказанию своих жен. Несмотря на всю ритуальную мишуру вокруг Вели-

29

кого Мага и так далее, ку-клукс-клан второго призыва быстро интегрировался в политический истеблишмент американского Юга — как на уровне штатов, так и на местном. Ку-клукс-клан весьма активно занимался бизнесом. Второй клан был отображением американского общества в миниатюре, и его история заканчивается в апреле 1944 г., причем последней точкой стала не кровопролитная перестрелка с полицией, а федеральный иск на 685 тыс. долларов в связи с неуплатой налогов. В результате клан лишился своих льгот и привилегий и быстро вышел из игры.

По сравнению с сикариями, ассасинами, «душителями», «Красными копьями» и ку-клукс-кланом, современные террористические группы выглядят иначе. Чтобы разобраться в особенностях сегодняшнего терроризма, следует поискать иные аналоги. В эпоху абсолютизма политические убийства случались относительно редко, особенно после того, как религиозные конфликты утратили былую остроту. При всех разногласиях и несовпадении интересов монархи сохраняли своего рода солидарность. Обычно им и в голову не приходили мысли о физическом устранении друг друга. Идея цареубийства вообще на время вышла из моды — за несколькими достаточно примечательными исключениями. Ситуация стала меняться после Французской революции и роста националистических настроений в Европе. Правда, за пределами Европы в этом отношении страсти бушевали по-прежнему, уходя корнями в незапамятные времена, но это было в большей степени обусловлено традицией династических распрей, или заговоров военных, или действий одиночек — фанатиков или безумцев.

Террор со стороны властителей постепенно приводил к тому, что тяга к террору возникала и в низах, у той самой массы, которую пытались, вслед за элитой, застращать властители. Правда, путь этот не был простым. Любопытно проследить, как пришла к террору Великая французская революция — фактически это была первая действительно массовая экспериментальная историческая площадка для социальной диктатуры и связанного с ней террора. Парадоксально, но путь этот начался с принятия якобинской конституции 1793 г., по всеобщему мнению, одной из самых демократических конституций Нового времени. Проникнутая идеями Ж.-Ж. Руссо и вполне искренним стремлением к широкой политической свободе, как она рисовалась тогда буржуазным демократам, конституция 1793 г. представляла собой большой шаг вперед по сравнению с предшествовавшей ей цензовой конституцией 1791 г.

Новая Декларация прав человека и гражданина, написанная М. Робеспьером, провозглашала «целью общества всеобщее сча- стье». Она объявляла «естественными и неотъемлемыми правами человека» свободу, равенство, безопасность и собственность.

30