Судебные речи советских адвокатов

умысел у Грибанова был? Правильный ответ на этот вопрос определяет все конечные выводы о виновности Грибанова. Был ли у Грибанова умысел на совершение убийства?

Все судебные документы, отменяющие оправдательный приговор или определение о прекращении дела, исходят из того, что раз была угроза убийством, то был и умысел на совершение убийства. Но важно не просто установить наличие умысла, но и правильно определить, в какой форме он был проявлен, какой степени осуществления достиг.

Теория уголовного права рассматривает разные формы обнаружения умысла и различные степени его осуществления.

Угроза – одна из форм проявления умысла, но наказуема она только в специально предусмотренных законом случаях. Во всех других случаях, по советскому праву, угроза ненаказуема.

Однако постановление Президиума Ленинградского городского суда говорит: «Раз была угроза, значит, был и умысел, а раз был умысел, – Грибанов подлежит наказанию».

Это новое толкование вопроса о рамках уголовной ответственности находится в непримиримом противоречии с теорией советского уголовного права, с законом.

Умысел – одна из форм виновного отношения субъекта к совершенному общественно опасному действию.

Не могут быть наказаны в уголовном порядке общественно опасные действия, если отсутствует виновное отношение лица к их совершению.

Но одновременно не может быть наказуемо проявление виновного отношения, пусть даже к замышляемым, но не совершенным действием. Преступная мысль, не выраженная в действиях, однако так или иначе проявленная, – будь это воплощено в словесной форме или в не общественно опасных действиях, – может быть наказана только в случаях, предусмотренных законом. И круг этих случаев ограничен.

211

Ведь никто и не подумает, что может быть наказан человек, жестом своим, телодвижением или словом вызвавший предположение, что он хочет совершить преступление, если никаких действий, непосредственно направленных на достижение преступного результата, он не предпринял. Нельзя осудить за проявление мысли, если оно само по себе не является общественно опасным действием.

Поэтому совершенно неосновательно утверждение Президиума Ленинградского городского суда о возможности наказания только лишь при установлении умысла.

Но в этом деле важно установить и другое: на что был направлен умысел Грибанова? На воздействие угрозой или на совершение преступного деяния, убийства? Угроза ведь сама по себе может быть самоцелью, и она может быть первичным проявлением умысла, направленного на совершение действия, содержащегося в угрозе, за которой может последовать дальнейшее осуществление этого умысла.

Судом установлено, что Грибанов имел умысел лишь на проявление угрозы, и не больше. Об этом свидетельствуют показания Грибанова на предварительном следствии и в суде, об этом свидетельствуют и все другие материалы дела, все представленные органами обвинения доказательства.

Но мне возражают: ведь Грибанов на предварительном следствии 27 марта 1957 года показал, что он хотел убить Федулову, но не осуществил этого потому, что верх взяло малодушие.

Да, действительно, 27 марта в органах дознания, Грибанов давал такие показания. Какая же реакция последовала на эти показания Грибанова? Реакция очень оригинальная. Чтобы «малодушие» не покинуло Грибанова, от него отобрали не то обязательство, не то подписку, на которую тут весьма серьезно ссылался прокурор. Вот ее примечательный текст: «Я обязуюсь... угрозу убийством гражданки Федуловой в исполнение не приводить. Об ответственности за приведение вышеуказанной угрозы в исполнение мне разъяснено».

212

Нужны ли комментарии? Вряд ли, если к тому же учесть, что вслед за написанием этого обязательства Грибанов отправился в психиатрическую больницу.

Прокурор говорит: расписка подтверждает, что умысел на убийство был! Отнюдь нет. Расписка лишний раз подтверждает, что была лишь угроза, что в большее не верили и представители органов дознания, изготовившие этот документ и вручившие его Грибанову для подписи. Расписка эта не отвечает еще на вопрос: была ли угроза самоцелью или первым, начальным проявлением далеко идущего умысла.

Ведь в этом небольшом документе ничего не говорится о желании Грибанова убить Федулову, которое он имел 26 марта и которое сохранилось у него 27 марта. Нет! В нем говорится лишь об угрозе. Угрозе неосуществленной, угрозе, которую Грибанов не хочет реализовать.

Но дело, конечно, не в этой расписке. Дело в том, в какой мере подтверждены показания Грибанова на предварительном следствии, данные им в день 27 марта, как им самим, так и другими доказательствами.

Грибанов, оказавшийся в психиатрической больнице, на все вопросы врачей, его курировавших, отвечает, что умысла убить Федулову он не имел, что он стремился лишь напугать Федулову.

Такие объяснения Грибанов дает во время пребывания в больнице, что хорошо видно из истории болезни. С такими объяснениями он выходит из больницы после окончания экспертного исследования. Теперь уже следствие ведется следователем прокуратуры. И на всех допросах у следователя Грибанов дает показания о том, что умысла на убийство он не имел, а преследовал цель лишь «напугать Федулову».

Таким образом, на предварительном следствии имеются различные показания Грибанова: в одних он утверждает, что такой умысел на убийство у него был, в других – заявляет, что такого умысла у него не было.

213

Грибанов объясняет изменение своих первых показаний так: «...находился в возбужденном состоянии сразу после того, что произошло 26 марта, и я себя убеждал в том, что такой умысел у меня был, но, убедив себя в этом, после задержания я еще и еще раз утверждаю, что не было у меня такого умысла».

Вы помните, что в деле есть данные о том, что Грибанов писал из больницы то же самое в письме своему другу: «не было у меня умысла убить или покалечить Федулову».

Впсихиатрической больнице, куда он был доставлен сразу после допроса в отделении милиции, изолированный от внешнего мира, Грибанов, как говорят об этом записи врачей

вистории болезни, объясняет свои первые показания желанием «сгустить краски... себя довести до наказания – расстрела». «Чувство злобы перешло в чувство полнейшего отчаяния, – записывают врачи слова Грибанова,– при мысли, что он был близок к тому, чтоб покончить с собой, а Галина осталась к этому безразличной».

Больной, неуравновешенный человек, не раз находившийся на излечении в психиатрических лечебных заведениях

всвязи с высказываниями о самоубийстве, в состоянии возбуждения вновь направляет свои помыслы к тому же – он считает себя лишним, неудачливым человеком, он осуждает себя, он критически оценивает свои поступки, но правильной оценке мешает психопатическое восприятие событий. И вместо трезвого вывода у него появляется вновь намерение лишить себя жизни.

Итак, нет сомнений в том, что первые показания даны были психопатом Грибановым в состоянии сильного нервного возбуждения.

Вусловиях, благотворно влияющих на нормализацию психического состояния, в условиях больничных и, вслед за тем, по окончании лечебного периода, на допросах у следователя, вплоть до окончания рассмотрения дела в суде, Грибанов отрицал наличие умысла на убийство Галины Федуловой и

214

подтверждал лишь желание свое 26 марта угрозой испугать ее, тем самым отомстив за нанесенное ему оскорбление.

Спрашивается, почему же нужно верить только тому, что Грибанов говорил 27 марта и предать забвению то, что он говорил впоследствии и в больнице, и на многочисленных допросах у следователя, все то, что он уже много раз показывал в судебных заседаниях, в том числе и в этом судебном заседании.

Только необъективная, пристрастная оценка показаний подсудимого может привести к выводу о правильности первых показаний, рожденных возбужденным умом, показаний, ничем не подтвержденных. Эти показания резко диссонируют с другими доказательствами.

Но попробуем ненадолго поверить им. Допустим, что умысел на убийство Федуловой у Грибанова был и он не привел его в исполнение по малодушию, как сказано в тех же показаниях.

Сегодня прокурор говорит: там, где Грибанов показывает, что он имел умысел убить – этому нужно верить, там же, где говорится, что умысел не был приведен в исполнение по малодушию – в это верить не надо. Значит то, что созвучно обвинительной версии, берется на веру, а то, что несозвучно, отбрасывается без убедительных объяснений. Такой метод непоследовательности в оценке показаний не может и не должен быть вами воспринят. И хочется верить, что вы будете пользоваться единственно приемлемым в советском суде методом объективной оценки доказательств и отвергнете явно неудачное предложение обвинителя.

Итак, как же назвать несовершение преступления по малодушию, то есть по причине, зависящей от субъекта преступления?

Это ведь то, что в науке уголовного права и в законе – в ст. 19 Уголовного кодекса РСФСР – называется добровольным отказом от совершения преступления. Мог, хотел совершить определенные действия, но не совершил их по обстоятельс-

215

твам, от него же зависящим. Это и есть добровольный отказ. И таким образом, если верить этим показаниям Грибанова, то он не подлежит уголовной ответственности, потому что он добровольно отказался от совершения преступления.

Однако добровольный отказ от совершения преступления не освобождает от ответственности за приготовительные к преступлению действия, но только в том случае, если эти приготовительные действия вылились в определенную конкретную форму начала осуществления преступного замысла.

Предположим, что преступник, замысливший ограбить магазин, вышел из дому, дошел до этого магазина, но, постояв около него, решил отказаться от выполнения своего намерения и возвратился домой. Ясно, что его действия, хотя и являлись в какой-то мере приготовительными, не вступили в фазу конкретного осуществления преступного умысла и потому наказаны быть не могут.

Предположим, что человек, решившийся совершить убийство, купил охотничье ружье, зарядил его, встретился с предполагаемой жертвой, но стрелять в нее не захотел. Ясно, что и эти действия, хотя и приготовительные к совершению преступления, не вступили в стадию конкретного исполнения преступного замысла и потому уголовной ответственности не влекут.

Грибанов пришел к Федуловой с бритвой и держал ее в руках, не пытаясь совершить ею какие бы то ни было действия в отношении Федуловой. Да, это могло быть приготовлением, но оно не вылилось еще в форму действий, непосредственно направленных на достижение вредного результата, ибо держать в руках ружье и не выстрелить и держать в руках бритву и не направлять ее на причинение повреждений – одно и то же. «Бритвой он на Галину не замахивался», – сказала вам свидетельница Мария Федулова.

Прокурор считает приготовительным к совершению преступления еще и то, что Грибанов «привел себя в состояние опьянения». Не слишком ли широко открывает товарищ го-

216

сударственный обвинитель двери для наказания за такого рода «приготовления»? Пусть даже в данном случае опьянение было вызвано специальной целью, но оно столь же далеко от права называться приготовительным к совершению преступления действием, как далеко понятие состава преступления от состояния опьянения.

Следовательно, действия Грибанова, названные приготовлением к совершению преступления, но не вылившиеся в форму реализации умысла, непосредственно направленного на достижение преступного результата, не могут быть наказаны в уголовном порядке.

Не имеет значения, благородны или низменны были мотивы добровольного отказа от совершения преступления – было ли это чувство сознания недопустимости учинения преступных действий, или страх, или стыд, или, наконец, малодушие.

Важно лишь одно, отказ был вызван не внешними причинами, не внешними помехами к осуществлению преступного умысла, а причинами, исходящими от самого субъекта.

Поэтому, даже если и признать первые показания Грибанова единственно правильными, в его действиях отсутствует состав преступления, и потому он не может быть наказан в уголовном порядке.

Попробуем же снова восстановить на основании показаний свидетелей то, что произошло 26 марта в коридоре квартиры Федуловых. Свидетели Федуловы Галина и Мария и Сурин допрашивались неоднократно как на предварительном следствии, так и в судебных заседаниях. Их показания не изменялись и дошли до вас в том же виде, в каком они были даны впервые.

Галина Федулова свидетельствует о том, что 26 марта Грибанов, вызвав ее из комнаты, находился с нею в коридоре не менее 5 минут; одной рукой он прижимал ее к себе, и она, нагнувшись к нему, прильнув к нему, увидела у него в руке бритву. Галина Федулова свидетельствует о том, что никаких попы-

217

ток нанести ей какие-либо повреждения бритвой Грибанов не предпринимал.

Мария Федулова – мать Галины, которая вышла в коридор по зову дочери, говорит, что она в течение некоторого времени, которое исчисляется, по ее мнению, минутой или двумя, видела свою дочь с Грибановым. Грибанов одной рукой прижимал Галину к себе, в другой руке у Грибанова была бритва. Никаких попыток, продолжает свидетельница Мария Федулова, причинить какие-либо повреждения бритвой Галине Грибанов не предпринимал. Мария Федулова ничем ему не мешала: она не стремилась и не пробовала отнять из его рук бритву, или отнять дочь, или защитить ее. Она стояла без движения, но недвижим был и Олег Грибанов.

Вышедший в коридор на зов жены Сурин увидел ту же картину. И при нем никаких попыток причинения Галине Федуловой телесных повреждений со стороны Грибанова не было. Сурин – до него этого никто не сделал – взял за руку Грибанова. Галина ушла, а Грибанов провел бритвой себе по горлу, бросил бритву и ушел из квартиры.

О чем же свидетельствуют эти показания? О чем говорят эти свидетели?

Да о том, что Грибанов на протяжении 5–10 минут, когда он находился вместе с Галиной Федуловой в коридоре, в обстановке, когда ему никто не мешал привести свой замысел в исполнение, если такой умысел на убийство у него был, ничего не сделал для реализации этого умысла.

Никто ему не мешал – не вырывалась из его рук Галина, не пыталась его обезоружить Мария Федулова, – и все же он ничего, направленного на причинение ранения Галине Федуловой, не сделал. А раз не сделал, хотя и мог сделать, следовательно, не хотел этого делать, а потому и не было у Грибанова умысла на убийство.

Все явления, события следует рассматривать не только в пространстве, но и во времени. Ведь очевидно, что для причи-

218

нения ранения Галине Федуловой бритвой нужно было лишь взмахнуть рукой. Для этого нужны были не часы, не десятки минут, не секунды, а какие-то ничтожные доли секунды. Однако Грибанов стоял с бритвой в руках, в течение многих секунд, минут, и рука его не поднялась на Федулову. Не поднялась потому, что воля этого человека не диктовала ему совершение преступного акта, потому, что, имея полную, неограниченную возможность во времени и пространстве к совершению преступления, он не желал его совершить.

Мы составляем свое впечатление о совершившемся на основании показаний свидетелей. Мы представляем вам – судьям – свои предположения по поводу возможных выводов.

Вы – судьи – сделаете эти окончательные выводы, оценив те же показания свидетелей, взвесив представленные нами соображения.

Но и для нас и, тем более, для вас вовсе не безынтересно, какое же впечатление о мотивах, содержании происшедшего сложилось у самих очевидцев. Они видели своими глазами то, что мы сегодня воспроизводим, они слышали то, о чем нам сегодня рассказывают...

Ивсе они в один голос и на предварительном следствии и

всудебных заседаниях говорят: «у нас создалось впечатление, что Олег хотел напугать Галину».

Об этом говорила и говорит та, кого органы обвинения называют предполагаемой жертвой убийства – Галина Федулова: «Мне кажется, что он хотел напугать меня».

Об этом говорила и говорит ее мать, для которой жизнь дочери является едва ли не самым ценным в жизни: «Мне кажется, он хотел ее напугать».

Об этом говорил и говорит отчим Галины Федуловой Сурин: «Я думаю, он хотел попугать ее».

Их первое впечатление, очевидно, является самым верным! Сегодня прокурор попытался упрекнуть свидетелей в смягчении показаний о происшедшем. Они, говорит проку-

219

рор, пытаются «крутить пленку», на которой с их слов зафиксированы события, в медленном темпе.

Но ведь вне зависимости от того, в каком темпе вращается диск с показаниями, содержание этих показаний не изменяется. Если в замедленном темпе показывать фильм «Броненосец Потемкин», то кадры «Чапаева» на экране не появятся!

Свидетелей упрекают в том, что они растягивают время бездеятельного состояния Грибанова, в котором он находился вместе с Галиной Федуловой в коридоре квартиры. Но как бы ни пытался сократить этот период времени товарищ прокурор, остается бесспорной невозможность для Марии Федуловой и Сурина в мгновенье ока перенестись из комнаты в коридор. И как бы прокурор не сокращал это время, в каком бы быстром темпе он «ни вращал пленку» показаний, непоколебимым остается утверждение защиты: ни один волос не упал с головы Галины Федуловой потому, что этого не хотел Грибанов.

Им содеянное представляет из себя лишь только угрозу убийством.

Итак, я прихожу к выводу, что если, как говорит обвинение, в действиях Грибанова был умысел на убийство, то наличие добровольного отказа от совершения преступления исключает его уголовную ответственность; если же считать, а я именно так и считаю, что умысла на совершение убийства у Грибанова не было, а была лишь угроза, то за эту угрозу он не подлежит ответственности, ибо угроза убийством наказуема только в определенных случаях, указанных в законе. Закон же наказания за действия Грибанова не устанавливает.

Но я был бы неправ, товарищи судьи, если бы ограничился только этими рассуждениями. Я хотел бы несколько развить те положения, о которых в речи своей говорил обвинитель. Прокурор совершенно основательно утверждал: «Грибанов больной человек, у «него травматическое поражение головного мозга и, конечно, Грибанов мог встать на этот путь только

220