Судебные речи советских адвокатов

Но потом она поняла, что если Мохов не приходит, то отнюдь не потому, что ему грозит опасность, что за Мохова ей в этом случае тревожиться нечего. Ее спросили на суде: испытывала ли она тогда ревность? Она ответила: «И ревность».

Да, это верно. Конечно, и ревность была тут. Но и обида, и боль, и тревога и, может быть, ропот уязвленной гордости!

ИЛевчинская, чувствуя, что уж очень унизительно то, чему ее подвергает Мохов, сказала ему об этом. Это вы знаете из письма, написанного самим Моховым. Левчинская сказала ему: «Я тебя так люблю, что у меня не хватает сил уйти от тебя. Но если ты сам уйдешь, у меня достанет женского достоинства

игордости, чтобы не ползти за тобой. Будь силен – ты ведь мужчина! – и уйди сам».

Нелегко далась Левчинской эта мольба. Но тут взыграло самолюбие Мохова. Он-де мужчина, который женщин «отравляет» надолго. От него, ну если не ушла, то пожелала уйти женщина? Нет! Этого не будет. И он по-прежнему мучает ее разлукой, он терзает ее возвращением. И все же однажды Мохов сказал ей:

– Я знаю причину, из-за которой мы плохо живем, почему у нас не ладится семейный мир.

Перед Левчинской блеснула надежда, что вес будет хорошо, пусть же он назовет причину. Она устранит ее, она обязательно устранит ее, она все сделает, чтобы был налажен семейный мир, она все сделает, чтобы любимый был возле нее.

Итогда Мохов говорит:

Я не могу жить с тобой потому, что мне мешает твой ребенок от Грабина.

Как, шестилетний мальчик?! Это он мешает? Но что мне с ним делать? Ведь Грабин тем временем переехал на работу в Иркутск, у меня никого здесь нет, куда же мне деть шестилетнего ребенка?

Куда хочешь, но избавь меня от него, – таков ответ Мохова.

131

Вероятно, и сейчас Левчинской и больно, и стыдно, когда она сама себе напоминает о том, что она сделала. В ней женщи- на-жена взяла верх над матерью. Она исполнила волю Мохова. Она, что называется собственными руками, отдала Юрку, шестилетнего Юрку, «в люди», поместила «на жительство» – сло- вечко-то какое! – к мало знакомым людям за несколько улиц от того дома, где она живет. И когда шестилетний Юрка изредка приходил в дом к матери, то они сидели и настороженно прислушивались – не раздадутся ли шаги Мохова. И хотя его не было, но они ощущали его присутствие, и он разъединял их.

Большей жертвы не могла принести женщина, большей любви не могла проявить. И что же, заметил ли, оценил ли он это? Был ли он потрясен, увидев, что для него сделала Надежда Петровна? Нет. Он принял эту жертву так, точно это совсем пустяк, точно Левчинская прическу переменила по его просьбе.

Жертва принесена, но жизнь не улучшилась. Если раньше Левчинская мучалась только из-за Мохова, то сейчас к этим мукам прибавились муки не менее тяжкие – муки за Юру. Вскоре заболевает грудной ребенок. Время от времени ребенка навещала медицинская сестра. Она была опрошена. Она и рассказала о той сцене, о которой так неохотно вспоминала Левчинская. Вспыхнула ссора, и Мохов сказал тогда Левчинской, впервые тогда сказал:

– Ты корми Сережу до года, ему нужно материнское молоко, потом я у тебя сына отберу, а тебя прогоню!

Так нестерпимо было сказанное Моховым, что Левчинская не поверила, что такое можно сказать, что эти слова подсказал ему его ум, что эти слова подсказало ему сердце. Левчинская цеплялась за хрупкую исчезающую надежду, она сама себя убеждала: только в слепой ярости, только в диком разгуле злобы, когда уже сам себя не помнишь, только тогда такое можно выговорить.

Ведь бывает так, что мать кричит в ярости своему ребенку: «Я убью тебя!» Но как далеко это «убью» до действительно-

132

го намерения убить. Крикнул это Мохов, думала Левчинская, но он не помнил себя. Уж очень страшно было по-иному это объяснить. Нет, не могла она заставить себя поверить, что спокойный, владеющий собой Мохов может так думать и такого хотеть.

Так объясняла себе эти слова Мохова Левчинская. Она простила Мохову то, что он сказал, но не забыла. Не могла забыть.

Иснова потекли дни тоскливого ожидания Мохова, дни случайных и потому оскорбительных расхождений, когда каждая издевка Мохова отзывалась удвоенной болью в сердце Левчинской. Она и себе самой не говорила, но смутно ощущала: я все сделала, что могла, я отдала для этого самое дорогое, что было у меня, неужто этого мало? Неужто и это не будет оценено?

Ивот приходят декабрьские дни. 26 декабря Левчинская

иМохов в гостях у Соловьевых. Мохов оживлен, он острит, он в хорошем настроении и небрежно ласков с Левчинской. Подумать только, сколько было действительно отвратительной оскорбительности в этой ласковости. Он – человек настроения – мимоходом ласково потреплет Левчинскую по плечу, может быть, даже погладит по волосам, не придавая никакого значения своим привычно ласковым жестам и ни разу не задумываясь о том, как широко открывается сердце любящей женщины навстречу этим для него ничего не значащим ласкам. Если бы Левчинская могла понять, какой огромной, непомерно щедрой платой оплачивает ее сердце эти привычные, механические жесты Мохова, может быть, не случилось бы того, что произошло.

26 декабря, вы знаете, что было. Они возвращаются домой. Снова все безоблачно, по-прежнему все хорошо. Доброе настроение Мохова продолжается. Немножечко отходит измученное сердце Левчинской. Мохов в халате. Он чувствует себя уютно, спокойно, хорошо. Ничто не выводит его из равнове-

133

сия. Он вежлив, он наливает не только себе, но и Левчинской вино... Может быть, даже наливает ей первой...

И тут наступает самое страшное. Добродушный, ласковый, каким только мог быть ласковым Мохов, спокойный, ничем не взволнованный Мохов говорит Левчинской так, как говорят о штопке носков: «Я передумал...» А Левчинская сидит возле него и, может быть, в это время еще улыбается ему, ведь все было хорошо.

– Я передумал, – сообщает Мохов, – ты корми ребенка не до года, а до 10 месяцев, а потом убирайся вон со своим поскребышем, с Юркой.

Она смогла простить, когда это было сказано в ярости. Но когда такое сказано спокойно, в халате, развалившись, с бокалом вина в руке?!

Не помня себя, потрясенная тем, что ей мгновенно открылось с беспощадной ясностью, потрясенная и оскорбленная этим его холодным цинизмом, тупым и унизительным бессердечием, почувствовав, как у нее отобрано все, чем она жила, Левчинская, не помня себя, схватила электрический утюг и ударила им Мохова, а потом била, била, пока сама не упала без чувств.

Здесь говорили, почему нанесено такое количество ударов, почему их так много? Если бы был один удар, можно было бы поверить – Левчинская помнила себя. А потому что их было много, потому что их было непомерно много, мы можем с уверенностью сказать: она била потому, что уже не помнила себя. И боль, и ярость, и нестерпимые муки поднимали и опускали ее руку с электрическим утюгом.

Когда трагические события этой ночи нужно перевести на язык уголовного закона, то следует решить вопрос: каковы же побуждения, которым не смогла противостоять Левчинская.

Ее обвиняют в том, что она совершила убийство из низменных побуждений, из ревности, что она вела себя, как собственник, что Левчинская говорила себе: «Мне не нужно ни

134

сердца, ни любви Мохова. Он обещал быть со мной, и я заставлю его это сделать, а если он уйдет от меня по каким бы то ни было мотивам – пусть он полюбит другую, пусть он мне скажет, что он с нею счастлив, – я все равно не пущу его, убью и никому не отдам». Таковы ли мотивы убийства? Такова ли Левчинская?

Нет! Перед вами женщина, которая стремилась к высоким, строгим и светлым чувствам, которая верила, что браки, заключенные в загсе, прочнее, святее и светлее тех, о которых говорили, что они заключаются на небесах.

Потому, что Левчинская была проникнута благородным представлением о любви, только потому так нестерпимо оскорбительно было ей то, что сделал Мохов. Не жадный собственник, а смятенное, замученное женское сердце, замученное грубостью, истерзанное жестокостью, оскорбленное чуждым нам низменным отношением, застонало, завопило: больше не могу!

Так кто же посмеет вот этот вопль женского сердца назвать низменным?

Но разве достаточно отбросить только низменные побуждения, чтобы правильно была определена природа того уголовного действия, в котором нужно обвинить Левчиискую? Разве мы вправе забыть то, о чем сказал эксперт? Заключение эксперта ясно и четко: Левчинская, совершая преступление, была в состоянии глубокого душевного волнения. Глубокое душевное волнение! Как жалки, беспомощны эти слова для выражения той непередаваемо страшной боли и муки, которые бушевали в душе Левчинской.

Но отнять у нее право на то, что и экспертом признано, не согласиться с тем, что Левчинская действовала в состоянии сильного душевного волнения, было бы необъяснимо и несправедливо. Это душевное волнение возникло внезапно. Вы знаете события вечера 26 декабря и не можете не признать внезапность возникшего волнения. И вы, знающие, почему

135

это душевное волнение возникло, не можете не признать, что оно вызвано тяжким оскорблением.

Кто решится сказать, кто посмеет подумать, что обращение с матерью, как с инструментом для кормления, – не оскорбление, кто решится сказать, кто посмеет подумать, что человек, сказавший матери: «корми до 10 месяцев, а потом убирайся вон», что такой человек не нанес тяжкого оскорбления. Не я – закон защищает Левчинскую, И закон требует: нужно применить не 136 статью Уголовного кодекса, а 138.

Последнее, что я должен сказать. Товарищ председательствующий во время судебного следствия спросил Левчинскую, почему она не сразу заявила об убийстве, а ждала, пока за нею придут. Левчинская промолчала, словно не поняла вопроса. А потом очень тихо и задумчиво сказала:

– Я пошла к своему Юре. Пошла с ним проститься. Я сидела возле него и думала: «Я его вижу в последний раз в жизни. Как я могу отобрать у него эти последние несколько часов».

Надежда Петровна прощалась с Юрой, думая, что она видит его в последний раз в жизни. Она не очень хорошо знает, что ее ждет, она не знает, какой будет приговор.

Думаю, что это ее и не очень волнует. И по совести, и по правде говоря, что может суд прибавить к тому горю, которое обрушилось на Левчинскую? Оно стоит за ее спиной неотвязно, неотступно, никуда не отходя. И нет сил, чтобы помочь Надежде Петровне. Кто же может оторвать ее от нее самой. Что может быть горше для нее, чем оставаться с самой собой. И единственно, что вы можете сделать, товарищи судьи, это ту трудную долю, что досталась Левчинской, не отягощать вашим приговором. Мягкий приговор не облегчит судьбы Левчинской, но он покажет ей, что вы поняли, как трудно ей было раньше и как невыносимо тяжело ей теперь.

136

Речь члена Ленинградской городской коллегии адвокатов Е.О. Костелянец по делу Кулакова

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДЕЛА

Девятнадцатилетний Кулаков был предан суду по обвинению в покушении на убийство матери.

Действия Кулакова были квалифицированы по ст. 19 и п. «а» ч. 1 ст. 136 Уголовного кодекса РСФСР.

Суд, признав Кулакова виновным в предъявленном обвинении, приговорил его к одному году лишения свободы.

Судебной коллегией по уголовным делам Ленинградского городского суда приговор был оставлен в силе, а кассационная жалоба – без удовлетворения.

В дальнейшем адвокат обратился с жалобой в порядке надзора в Прокуратуру РСФСР.

По протесту прокурора РСФСР Президиум Ленинградского городскогосудаизменилприговориопределение,переквалифицировав действия Кулакова на ч. 1 ст. 143 Уголовного кодекса РСФСР, и назначил ему наказание в виде одного года исправительных работ по месту работы.

Товарищи судьи!

Дело, которое вы рассматриваете, только внешне выглядит простым. За трагическими событиями, происшедшими в семье подсудимого Кости Кулакова, скрываются нездоровые, запутанные жизненные отношения. Только разобравшись во всей их сложности, можно дать правильную

137

оценку этим отношениям и последующим действиям подсудимого.

Вряд ли у кого-нибудь из присутствующих – независимо от того, обвинитель ли он, защитник или гражданин, находящийся в зале суда, – может быть иное отношение к делу, чем решительное осуждение преступления, совершенного Кулаковым, поднявшего руку па мать.

Газета «Смена» в статье «Почему произошло это преступление?» справедливо характеризует поступок Кости Кулакова, как дикий и отвратительный.

Однако наше возмущение не должно помешать осуществлению правосудия. Закон обязывает установить, что именно совершил подсудимый, почему он это совершил и какого заслуживает наказания. Я попытаюсь помочь вам в поисках правильных ответов на все эти вопросы.

Но прежде чем приступить к выполнению этой задачи, необходимо обратить внимание на некоторые важные особенности дела.

Вокруг Кулакова в течение ряда лет была нездоровая обстановка. Он был одним из объектов длительной борьбы, которую вели его родители, состоявшие в разводе. К тому же, в домашнюю жизнь Кулакова и личную жизнь его матери оказалось замешанным постороннее лицо – гражданин Крам, действия которого не всегда диктовались добрыми намерениями.

Этим объясняется, что преступление, совершенное Кулаковым, покрылось наслоениями, которые нам необходимо снять, чтобы добраться до сути дела. Надо проанализировать взаимоотношения, сложившиеся в семье Кулакова. Надо представить себе, какими мотивами руководствовались в своих действиях его родители и он сам. Надо вникнуть в психологию этого юноши для того, чтобы понять, почему те или иные его поступки, а также и преступление, им совершенное, могли быть превратно истолкованы и приобрести характер чуть ли не покушения на убийство, чего, конечно, в действительности не было.

138

В чем обвиняют Кулакова? Кулакова обвиняют в том, что 26 января, около 12 часов, из мести он пытался совершить убийство своей матери Элеоноры Сергеевны Сандукян, которую с этой целью душил, а затем несколько раз ударил поленом по голове. Своего намерения, как утверждает обвинение, он до конца не довел по не зависящим от него обстоятельствам. Своими действиями он причинил матери легкие телесные повреждения, сопровождавшиеся расстройством здоровья. Органы следствия квалифицировали его действия ст. 19

и136 Уголовного кодекса РСФСР, то есть как покушение на убийство.

Чем определяется такая квалификация? Если бы последствиями нанесенных ударов оказались опасные для жизни тяжкие телесные повреждения, либо удары эти, по своему характеру, являлись бы жизнеопасными в момент их нанесения, то можно было бы подозревать в действиях Кулакова покушение на убийство.

Но материалами дела не установлено ни то, ни другое. Су- дебно-медицинские эксперты установили наличие у Сандукян легких телесных повреждений, сопровождавшихся расстройством здоровья. И совершенно очевидно, что характер ударов

иих последствия не давали никаких оснований для подобной квалификации преступления.

Органы расследования все же считают, что 26 января Кулаков из мести покушался на жизнь своей матери, осуществляя ранее возникший у него умысел. Как утверждает обвинение – об этом свидетельствуют некоторые высказывания Кулакова, которые называют «неоднократными угрозами убийством».

Вопрос о том, был ли у Кулакова умысел на убийство, было ли у него намерение совершить убийство из мести, является для настоящего дела решающим, и, прежде всего, на него следует дать ответ.

Перед тем как перейти к анализу сущности и характера так называемых угроз, рассмотрим сначала само событие, са-

139

мый ход преступления. Тогда вы сможете правильнее судить о том, имеется ли какая-либо связь между совершенным Кулаковым преступлением и теми его словами, которые следствие расценивает как «угрозу по адресу матери».

Для того чтобы наиболее точно представить себе все случившееся 26 января, прибегнем к анализу показаний непосредственных очевидцев события. Главными, естественно, являются показания самой потерпевшей Сандукян. Что же она говорит?

26 января у нее с сыном произошла очередная ссора, во время которой он начал ее душить и ударил кулаком по лицу. Тогда она сразу же стала звать на помощь соседей. Когда пришли соседи, сын уже надевал пальто, чтобы уйти из дому – к отцу. Возмущенная тем, что оскорбивший и избивший ее сын хотел уйти к отцу, к тому человеку, которого она считала основным виновником постоянных недоразумений и вражды между нею и сыном, Сандукян схватила палено и замахнулась им на Костю. Тогда Костя выхватил из ее рук полено, нанес им два удара по голове Сандукян и, бросив полено ей вслед, ушел из дому.

Такие же показания дает и очевидец случившегося – соседка по квартире Есупова. Услышав крики Сандукян о помощи, она вошла в комнату, а Кулаков шел ей навстречу к выходу и никаких враждебных действий и отношении своей матери в этот момент не предпринимал. Собираясь уйти из дому, он оделся, но в это время Сандукян, возмущенная его намерением уйти к отцу и пренебрежительным смешком по ее адресу, схватила полено и замахнулась им па сына. Тогда Кулаков вырвал из ее рук полено, ударил им два раза свою мать по голове, бросил полено ей вслед и ушел из дому.

Предположим, что Костя Кулаков ранее, действительно, угрожал убить свою мать. Тогда возникает естественный вопрос: когда же именно, на какой стадии ссоры 26 января он хотел осуществить свою угрозу? Сандукян показывает, что

140