Судебные речи советских адвокатов

сказано: Будько виноват в том, что он вместе с Булатовым, без Геркина, похитил определенное количество пива.

Оратор может не всех слушателей убедить в одинаковой мере, но одного человека он обязан убедить – это самого себя. Если утверждается, что Будько без Геркина совершил преступление с Булатовым, то как же можно после этого призывать вас поверить в то, что Будько не мог совершать преступлений без Геркина и что их связь нерасторжима?

Но, может быть, случай с Булатовым – случай единичный, может быть, других доказательств расторжимости этой связи нет, может быть, во всех остальных преступных эпизодах доказано соучастие Будько и Геркина.

Обращаюсь вновь к обвинительному заключению. Читаю: «Будько обвиняется в том, что он вступил в преступную связь с Аграновым и они без Геркина совершили хищение и поделили деньги между собой».

Как, опять без Геркина? Ну, на этот раз прокурор, конечно, найдет способ исправить этот пункт обвинительного заключения, он докажет, что Геркин принимал участие в этой сделке, ибо если он этого не докажет, то отпадет последняя возможность доказать, что без Геркина нельзя совершать преступлений. И я слышу, товарищ прокурор говорит: установлено, что Будько принимал участие в преступной сделке с Аграновым без Геркина.

Итак, установлено, что все работники бухгалтерии, начиная от главного бухгалтера Будько и кончая кассиром Качкасовой, совершали преступления без Геркина, помимо него и без его ведома. Установлено обвинительным заключением, установлено следственными материалами, вас просит представитель обвинительной власти это записать в приговоре, и все же он говорит: несмотря на то, что вы все это напишете в приговоре, вы все же признайте, что без Геркина они не смогли совершать преступлений!

Не пора ли сказать: утверждение о том, что сама система изобличает Геркина, вот это утверждение – в самой осторож-

111

ной форме говоря – расшатывается! Я не скажу – опровергнуто. Не скажу потому, что для этого еще наступит время.

Пиво расхищалось различными приемами и способами. В обвинительном заключении все они перечислены. Их восемь. Семь из них Геркину не вменяются. Значит, не только не доказана неразрывная связь хищения, но не установлена даже осведомленность Геркина об участниках и методах совершения преступления.

Но и не это соображение наносит завершающий удар столь торжественно и категорически преподанному заявлению о том, что сама система изобличает Геркина.

Геркин по этому делу поставлен в счастливое положение: он может не ограничиться заверениями, что его виновность не доказана. Он может привести доказательства своей невиновности!

В течение семи месяцев совершались преступления на заводе, а накладные, которые могли бы раскрыть хищения, уничтожались, и преступникам казалось – «концы в воду».

А тем не менее преступление раскрылось, причем оно было доказано документально. Что это за документы, с помощью которых раскрылось преступление? Это книга экспедиции и книга пропусков. Где велись эти книги? В отделе сбыта. Кто следил за тем, как книги ведутся? Геркин. Чьи подчиненные вели эти книги? Геркина. В чьем отделе эти книги сохранялись? В отделе Геркина. Все документы в отделе бухгалтерии, где работали Будько, Рычкова, Белякова, Качкасова, – все эти документы исчезли, все они уничтожены, заботливо, тщательно, так, что и следа не осталось, а все документы, полностью изобличающие виновников, точно устанавливающие размер хищений, все документы до единого, в безупречной сохранности остались целехонькими в отделе экспедиции, в отделе, подчиненном Геркину.

Если бы Геркин принимал хотя бы малейшее участие в преступлении, то почему же он не сделал того, что сделали его

112

соучастники? Почему Будько и другие, по утверждению обвинения, уничтожили все документы в отделе бухгалтерии и почему не уничтожен ни один документ в отделе экспедиции? Если было соучастие, то, очевидно, прибегли бы к одинаковым методам сокрытия преступления, одинаково уничтожали бы документы, не оставляли бы грозных и неотвратимых улик.

Товарищ прокурор понимает, очень хорошо понимает всю силу этого доказательства, и он сам себя спрашивает: «а почему Геркин сохранил документы?» И ставя перед собой этот действительно большой важности вопрос, товарищ прокурор на него отвечает: «Геркин не успел их уничтожить». За семь месяцев не успел уничтожить! До января не успел он уничтожить июльские документы. До января! Он, который одним из первых узнал, что намечается ревизия, не успел уничтожить! Пусть простит меня товарищ прокурор, но этот ответ не возможно признать убедительным. Или надо объяснить, почему Геркин не скрывал следов преступления, почему он заботливо оставлял в полной сохранности грозные улики, зная, что их ищут и найдут, или надо признать, что Геркин потому не скрывал следов преступления, что не знал о преступлениях, непричастен к ним и вел себя так, как должен вести себя честный человек.

Вот теперь уже можно и нужно сказать: первое и самое грозное из доказательств обвинения – сама система изобличает Геркин – это доказательство не выдержало проверки сомнением.

Обвинение располагает еще прямыми доказательствами вины Геркина, ведь имеются показания Рычковой. Товарищ прокурор сам счел нужным напомнить, что Рычкова давала шесть раз показания на предварительном следствии и что ни одно из этих показаний не совпадает друг с другом, что они непримиримо противоречивы, что одним показанием она опровергает другое. Товарищ прокурор напомнил также, что и здесь, в суде, Рычкова давала различные показания. Она то признала себя виновной, то не признавала, то вновь призна-

113

вала. Она меняла показания не только тогда, когда речь шла о ней самой. Многократно опрошенная на суде и товарищем председательствующим, и товарищем прокурором, и защитой, она утверждала, что Геркин не изымал накладных, утверждала многократно. А в последнюю минуту судебного следствия она заявила, что Геркин взял накладные, чтобы уничтожить их.

Кто решится сейчас поставить в вину Рычковой противоречия в ее показаниях? Товарищ прокурор потребовал для нее самого сурового из всех возможных наказаний. Будем верить, что это требование не будет удовлетворено. Будем верить, что Рычкова не услышит самого страшного, что может услышать живой человек. По как бы ни было, эта женщина, у которой есть маленький ребенок, знает, что ей в лучшем случае грозят долгие годы лишения свободы, а иногда, пусть ненадолго, но все же ее охватывает страшная, просто невыносимая мысль: «А вдруг требование прокурора будет удовлетворено?» Вот эта женщина и мечется в мучительном страхе, в тяжком отчаянии. По-человечески это так понятно! И если Рычкова временами, стремясь смягчить свою участь, упрашивает поверить, что не она, нет, не она инициатор, что ее другие толкнули на преступление, если Рычкова в судорожных поисках спасения прячется за спину то одного, то другого, – разве можно говорить об этом с яростью? Кто решится швырнуть в нее камень упрека во лжи? Но кто решится сказать и другое: ей можно безоговорочно верить, ей можно простить неправду, но нельзя же делать так, как поступает товарищ прокурор. Он говорит: – Рычкова дала девять различных показаний, я восьми показаниям не верю, потому что они благоприятны для Геркина, а вот девятому показанию верю, потому что оно неблагоприятно для Геркина.

Защита не станет прибегать к такому методу. Можно было бы ведь так сказать: товарищи судьи, есть восемь показаний благоприятных для Геркина и есть девятое показание, неблагоприятное для него. Поверим тем, которых больше.

114

Думается, что прибегать к такому методу оценки показаний было бы неправильно. Если человек не в силах по своему душевному состоянию сказать правду, то как ее отыскать? Есть единственный способ для этого: проверить ее показания с помощью объективных данных. Ведь нельзя же расценивать показания по принципу: это мне по вкусу – значит, это правда, или это мне не по нраву– значит, неверно.

Тут не поможет и ссылка на то, что показания, которым приглашает верить товарищ прокурор, последние по времени. Если встать на эту точку зрения, то сейчас же выявится обстоятельство весьма благоприятное, но не для обвинения, а для защиты. Как помните, после того, как Рычкова признала в конце судебного следствия, что Геркин изымал накладные, она была спрошена: «Рычкова, где вы показывали правду – здесь или на очной ставке?» И она ответила: «На очной ставке говорила правду!» На той самой очной ставке, где она показала: «Геркин накладные не изымал». Так что если нужно верить последним показаниям только потому, что они последние, то последними были показания Рычковой, удостоверившие, что на очной ставке она говорила правду, на той самой очной ставке, где подтверждается, что Геркин непричастен к преступлению. Но самый метод этот порочен. Попробуем объективно проверить показания Рычковой. Рычкова была спрошена:

–Говорили ли вы кому-нибудь до возникновения уголовного дела о ваших соучастниках?

–Говорила.

–Называли фамилию?

–Называла.

–Кому?

–Беляковой.

–Тогда спросили у Беляковой:

–Кого вам называла Рычкова как своих соучастников?

–Белякова ответила:

–Рычкова мне называла Соколову, Самойлову и Будько.

115

–А называла она вам Геркина?

–Нет, не называла.

–И никогда не говорила, что Геркин изымал накладные?

–Нет, не говорила.

–Но, может быть, этого мало? Тогда мы спросили Соколову. Соколова ответила:

–Да, я совершала вместе с Рычковой преступления; она мне рассказывала о всех преступных делах, о которых она знала, и она никогда мне не говорила, что Геркин изымал накладные.

Если бы Геркин в действительности изымал документы, а Рычкова делилась всем, что она знала, с Соколовой и Беляковой, то почему она промолчала тогда об этих преступлениях Геркина?

Но есть еще одно доказательство непричастности Геркина к преступлению Рычковой. Вспомним показания свидетеля Козлова. Это он, едва началась ревизия, подошел к Рычковой и сообщил ей о том, что обнаружилось ее первое преступление. Рычкова, взволнованная и испуганная, стала утверждать, что она мелкая участница этих преступлений, что львиную долю взял себе другой, что она скорее жертва, только безвольная исполнительница, но не инициатор, и при этом назвала фамилию своего сообщника. Сказала, что Будько во всем виноват.

Товарищ прокурор спросил Козлова:

–А о Геркине говорила?

–Нет, имени Геркина она не упоминала.

Если она своему другу рассказывает о том, что с ней стряслась беда, что ее втянули в преступление, что она только жертва, если называет своих сообщников, если бы в действительности Геркин брал накладные, то как она могла бы тогда умолчать о нем? Рычкова, называя своих сообщников, не назвала Козлову Геркина – разве это не лучшее доказательство, что в тех восьми показаниях, в которых она отрицала соучастие Геркина, она отрицала потому, что Геркин не участвовал в преступлениях?

116

Если показания Рычковой противоречивы, опровергаются показаниями свидетелей, если свидетели доказывают, что показание Рычковой, данное в конце следствия, неверно, то как можно ему верить? Товарищ прокурор говорит: «Я сам понимаю, что это спорное доказательство, но я ему верю». Один из отцов церкви говорил: «Credo quia absurdus»1. Но не сомневаюсь, что товарищ прокурор исключает абсурд как основание для веры. Верить можно по разным основаниям и даже без оснований, но выносить обвинительный приговор в таком случае невозможно. Мне думается, что показания Рычковой не могут расцениваться как прямое доказательство вины Геркина.

Но осталось последнее прямое доказательство: показания Филиппова. Товарищ прокурор признает: Филиппов допрашивался многократно, он категорически утверждал и утверждает, что никаких преступлений с Геркиным не совершал. Непоколебимо он стоит на этой точке зрения и в суде.

– Забудьте, забудьте все это! – говорит прокурор. – Помните только одно: 27 февраля, девять месяцев тому назад, Филиппов сказал, что он – соучастник преступлений с Геркиным.

Иэтому единственному показанию верьте! Только оно непогрешимо. Тогда, только тогда Филиппов был правдив!

Опять тот же метод. Имеется около десятка показаний. Все они благоприятны для Геркина. Есть одно показание неблагоприятное, и вам говорят: верить нужно только неблагоприятному.

Но с показаниями Филиппова дело обстоит не так просто.

Иповерить этому неблагоприятному показанию не так легко. Тут закон чинит препятствие вере. Филиппов допрашивался (я говорю о том показании, на которое ссылается товарищ прокурор) 27 февраля. В качестве кого допрашивался Филиппов? Напрасно искать ответа на этот вопрос. Нам это неизвестно. В протоколе допроса не сказано, в качестве кого допрашивался Филиппов. В качестве обвиняемого? Невозможно! Ибо ему не

1Верю, потому что это абсурд.

117

предъявлено еще никакого обвинения, оно было ему предъявлено только спустя два месяца. В качестве свидетеля? Но тогда почему нет предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний? Чего стоят показания свидетеля, который не предупреждается об ответственности за них? Итак, в качестве кого же допрашивался Филиппов? Неизвестно.

Не указано, где он допрашивался. Все это скрыто. Какая странная процессуальная таинственность! Неизвестно, в качестве кого, неизвестно, где допрашивался,– и нам говорят: вот этот допрос, учиненный с таким количеством нарушений, которые уничтожают его правовую ценность, этот допрос является единственно верным, ему нужно верить!

Но закроем глаза на все эти процессуальные нарушения. Забудем все это и обратимся к существу.

Бернард Шоу как-то сказал: «Когда человек необычайно точен в подробностях, я твердо знаю, что имею дело с лгуном!» Может быть, это и сильно сказано, как многое из того, что говорил Бернард Шоу, но зерно правды тут есть.

Вызывают Филиппова. Допрашивают его. «Совершали ли вы преступления?» Филиппов мог ответить: совершал или не совершал. Но ответ последовал поистине необыкновенный. Филиппов начинает излагать подробности, которых ни одна память, даже самая всеобъемлющая, удержать не может. Он сообщает, что им похищено год тому назад, в октябре, скажем, не 4000 литров, но 4253,5 литра пива, и притом не просто в октябре, но что это было 14, скажем, октября, и что 17 октября им похищено было 2 948 опять же с половинкой литра! И при этом выручено – он опять и в том и в другом случае помнит все суммы с точностью до одной копейки.

Ну если бы какой-нибудь человек нам рассказал, что он год тому назад отдыхал в санатории, помнит номера путевок не только своей, но и друзей по санаторию, и помнит номер железнодорожного билета и своего и случайных спутников, то вы бы сказали: хвастун! А тут всерьез говорят, что вся

118

эта цыфирь совершенно фантастического порядка является доказательством!

Нет, я думаю, что неправильно и в случае с Филипповым расценивать доказательства таким образом: если имеются противоречия в показаниях, то верить или не верить им нужно в зависимости от того, благоприятны или неблагоприятны они для подсудимого.

Конечно, необходимо сопоставить показания Филиппова с объективными данными. Филиппов говорит в этих показаниях, что он получил пиво по точно выписанной накладной, свез его на машине, а поездка записана в путевой лист. Его показания были проверены: и накладные и путевой лист, это объективные доказательства, опровергли показания Филиппова. Таким образом, лживость этого первого показания, от которого сам Филиппов потом отказался, была объективно доказана.

Вам предлагают сделать выбор и говорят: в деле имеется десять показаний, девять из них ничем не опровергнуты, десятое объективно опровергается – поверьте десятому!

Защита вправе утверждать, что показания Филиппова не могут рассматриваться как прямая улика, устанавливающая вину Геркина.

Оказалось при проверке: система отнюдь не доказывает вины Геркина; прямых доказательств вины Геркина нет. Но, может быть, косвенные доказательства столь вески и убедительны, что они могут восполнить зияющую брешь, образовавшуюся в обвинении? Посмотрим.

Вы помните, товарищи судьи, первое из косвенных доказательств: Геркин разрешал получать пиво вне очереди только тем агентам, с которыми была преступная связь. Так ли это? Пришел в суд начальник экспедиции Дубняков, рядом с ним оказалась заместительница Геркина, свидетельница Лев, и оба эти свидетеля подтвердили: было прямое указание торгового отдела, чтобы, во-первых, организациям Володарского района

119

пиво отпускалось вне очереди, и, во-вторых, чтобы несколько крупных покупателей пользовались теми же льготами, и им, только им, отпускалось пиво вне очереди.

Можно ли, выслушав этих свидетелей, всерьез утверждать, что Геркин установил эти льготы? Нельзя пройти и мимо того, что и сейчас, после ареста Геркина, этими льготами пользуются те же самые организации. Таким образом оказалось, что отпуск пива вне очереди, вместо того чтобы стать грозной уликой, обернулся простым исполнением разумных указаний торгового отдела, действующих и поныне.

Как это напоминает тот случай на судебном следствии, когда казалось, вот-вот преступление Геркина устанавливается. Явился свидетель Басов и показал, что он, юрисконсульт Басов, установив хищение пива некоей Смирновой, сообщил об этом Геркину, а тот не хотел сообщать об этом прокуратуре. Товарищ прокурор много раз допрашивал Басова:

–Значит, Геркина покрывал преступников?

–Покрывал!

–Значит, мешал бороться с преступлениями?

–Мешал бороться с преступлениями.

–Не хотел разоблачать преступников?

–Не хотел разоблачать!

–Картина получилась действительно мрачная. И Басову затем был задан один единственный вопрос:

–А вы следствию все же в конце концов сообщили?

И Басов ответил:

– Я сообщил прокурору о действиях Смирновой, но он дело прекратил за отсутствием состава преступления у Смирновой.

Законнейшие действия, если на них взглянуть глазами подозрительного человека, могут получить очень мрачную окраску, но от того они не станут ни хуже, ни темнее.

Товарищ прокурор напоминал здесь: «Накладные! Накладные! Геркин уносил их к себе домой – об этом свидетельствовала Кабатчинова».

120