Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

AV E M A R I A

Вскоре пришла от Аннет телеграмма, очень короткая, но все объясняющая: «Kogda lubish ne trudno». В телеграмме русские слова были написаны латиницей. Через много лет, когда вошли в моду мобильные телефоны, говорящие по-русски эмигранты стали писать подобным образом сообщения друг другу — с телефона на телефон.

В конце января мсье Мишель наконец привез на виллу Ave Maria свою Лулу. Мария Александровна давно просила его об этом, но всякий раз он приезжал один, отговариваясь то тем, что Лулу простудилась, то тем, что она стесняется, то, наконец, тем, что дорога от Парижа до Лазурного Берега не такая уж близкая, а Лулу сильно укачивает в машине.

— Здравствуйте, Луиза! — протягивая гостье обе руки, с радостной и вполне искренней улыбкой приветствовала ее Мария и тут же спросила: Вас сильно укачивает в машине? Как жаль!

— Меня укачивает?! — Лулу даже отступила на полшага назад. — С чего вы взяли, мадам Мари?! Меня никогда, ни разу в жизни, ничуточки не укачивало. И сейчас мы с Мишелем добрались отлично. И ради бога, зовите меня Лулу, я терпеть не могу своего полного имени. Меня с детства все звали Лулу.

— Хорошо, Лулу, — ласково прикоснувшись к плечу гостьи, сказала Мария. — А насчет укачивания, — это я вас с кем-то перепутала, простите великодушно, — при этих словах она перевела взгляд на Мишеля, но он смущенно потупился, и она ничего не смогла прочитать в его глазах. — Познакомьтесь с моей названой сестрой, — Мария подвела Лулу к тете Нюсе.

Та приветствовала гостью на ломаном французском и окинула с головы до ног таким неожи-

241

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

данно дерзким, прицельным взглядом, как будто свою соперницу. На несколько мгновений обе женщины вдруг помолодели несказанно. Словно коснулись друг друга два оголенных электрических провода, произошло короткое замыкание, и в его вспышке на лица обеих вернулась юная свежесть, и непреклонная гордыня, и полудетская спесь.

«Господи, что с ней? Как ревнивая пятнадцатилетняя девчонка!» — удивилась своей старшей подруге Мария.

Лулу покраснела, ее фиалковые глаза сузились,

вних мелькнул звероватый огонек готовой постоять за себя невинности.

«Неужели Мишель рассказал Лулу, что он сватался к нашей Нюсе? Не может быть… но как они почуяли друг друга? Сквозь какую толщу времени… О, женщины!»

Конечно же, Мария решила правильно: Мишель никогда и ничего не говорил своей Лулу о тете Нюсе. Если бы Лулу знала, что когда-то ее Мишель официально сватался к тете Нюсе, то она бы точно не поехала на Лазурный Берег. Это было уж слишком, оказаться между двух огней: ей вполне хватало и того страха, который она испытывала перед Марией в молодости и который она с трудом сумела подавить в себе накануне поездки.

Мария отвела приехавших на ту половину дома, где еще недавно гостил новообращенный

вислам доктор Франсуа и откуда особенно отчетливо в предрассветной тишине слышался его гортанный молитвенный шепот.

— Яка гарнэсенька та Лулу, — как ни в чем не бывало встретила Марию тетя Нюся. — Я таки очи, ну, фьялковы очи! Токи раз бачила на Херсонщине!

242

AV E M A R I A

— А какая тебя муха укусила? Чего ты вызверилась на эту гарнэсеньку?! Она что, у тебя жениха отняла?

— Я вызверилась? Да ты шо, Маруся?! — попробовала изобразить оскорбленную невинность тетя Нюся, при этом, правда, не глядя в глаза Марии.

— Нюся, не крути! — с улыбкой пригрозила ей та пальцем.

— Ой, крутю! — засмеялась тетя Нюся. — Крутю — то правда. А яка муха? Та бис ея знае? Сама не пойму.

— Ладно, — примирительно сказала Мария, — хоть теперь веди себя прилично.

— Буду, — радостно пообещала тетя Нюся. — Да, глаза у нее бесподобные, и кожа на лице,

на шее еще очень живая. И где эту Лулу откопал наш тихий Мишель? Он всегда говорил о ней как-то вскользь, явно чего-то недоговаривая. Но, кажется, Лулу такой открытый человек, что сама все выложит без расспросов.

За окнами стемнело. Через полчаса Мишель

иЛулу вышли из своей половины дома в общую гостиную к Марии и тете Нюсе.

— Пойду накрою на стол, — сказала тетя Нюся, удаляясь на кухню. — Камин разжечь? — крикнула она, проходя через столовую.

— Обязательно! — крикнула ей в ответ Мария

итут же обратилась к гостям: — Мадам Нюси говорит, что Лулу прекрасна, я горячо ее поддерживаю. — Лулу замешкалась в дальнем конце гостиной, у рояля, а Мишель подошел к Марии,

иона его тут же спросила шепотом: — А что же вы мне сказки рассказывали про то, как укачивает Лулу в машине?

243

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Виноват, — вполголоса отвечал Мишель, — были тому причины. Но вы с Лулу сами разберетесь между собой.

Лулу в этот момент, как бы между прочим, провела мизинцем по черной лакированной глади рояля — нет, пыли на нем не было, ни пылинки!

— Я первый раз в жизни вижу вашу жену, какая между нами связь? — негромко спросила Мария. — Между нами нет никакой связи.

— Есть. Но я умолкаю, это только ваше личное дело. Сугубо.

— А вы интриган, хотите оживить мои скучные будни?

— Хочу. И я привез целый ящик прекрасного винтажного Порто, вам на всю зиму хватит.

— Сегодня и начнем, — при виде подходившей к ним Лулу громко сказала Мария. — Поужинаем, посидим у камина, понежимся сладостным Порто — я так полюбила это вино!

— Нам лучше не ужинать, — сказала Лулу, — часа два назад мы так плотно пообедали в придорожной таверне, что вы ужинайте, а мы посидим за компанию, да, Мишель?

— Хорошо бы, — согласился мсье Мишель, — от Парижа и до Лиона лупил такой дождь, что мы еле-еле плелись.

— По правде говоря, и нам хорошо бы обойтись без ужина, — неожиданно поддержала супругов Мария, — тем более что уже такая темень, что и не погуляешь перед сном. Нюся у меня вообще никогда не ужинает.

— Замечательно! — обрадовалась Лулу. — Тогда давайте сразу пьянствовать у камина! Наконец-то

япопробую это португальское вино.

Иужинать не ужинали, и «пьянствовать» тоже как-то не получилось, хотя Порто и был очень хо-

244

AV E M A R I A

рош. После первых же глотков ароматного вина Мария заметила, что хорошенькая Лулу давит в кулачке сладкий зевок.

— А может, дорогие Лулу и Мишель, вы пойдете отдыхать, а завтра попьянствуем со свежими силами? — предложила Мария.

Гости с удовольствием согласились и отправились на свою половину.

Мария и Нюся еще посидели часок перед камином, потянули Порто из красивых бокалов, поговорили о том о сем, что называется, с пятое на десятое, как могут говорить без напряжения только очень близкие люди.

— Славная женщина Лулу, — печально сказала Мария, — как жаль, что даже такие красивые стареют.

— А шо значить той ислам? — вдруг спросила тетя Нюся, видимо, этот вопрос давно засел у нее в голове.

— Ислам в переводе с арабского — смиренный. — Затурканный чи шо?

— Нет, не затурканный, а смиренный — с миром согласный, достигший смирения как духовной гармонии. Это тебе понятно, Нюся?

— Понятно-то понятно, Мария, да чего-то не все понятно.

— Тебе непонятно, а вот Франсуа стало понятно.

— Дай ему Бог, кто ж против, но я свою веру не поменяю, — твердо сказала тетя Нюся.

— И я не поменяю, но нас никто не заставляет. Вера в Бога — дело настолько личное, что, кроме самого человека, тут никто ничего решить не в силах. Ты писателя Чехова знаешь? Помнишь, я тебе «Каштанку» вслух читала и ты плакала?

— Помню.

245

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Писатель Чехов примерно так сказал, привожу по памяти: «Между понятиями “нет Бога”

и“есть Бог” лежит огромное поле, и пройти его каждому человеку нужно одному». А еще мне нравится, как сказала наша императрица Елизавета Петровна: «Я не прорубаю окна в чужие души». Императрица и та понимала, что даже ей это не по чину. А многие любят лезть в чужие души, как к себе за пазуху…

— Мы с тобой не лезем, — помолчав, сказала тетя Нюся.

— Не лезем, поэтому и любим друг друга. — Поэтому тоже, — после долгой паузы согла-

силась тетя Нюся. — Слухай, а шож получается, теперь его не рядом с Клодин, а на другом кладбище заховают?

— Конечно, у православных христиан свои кладбища, у католиков свои, у мусульман свои, у иудеев свои. А чего это тебя беспокоит?

— Да так, к слову пришлось, — отворачиваясь от Марии, на чистом русском языке и даже

скакими-то не свойственными ей интонациями в голосе сказала тетя Нюся. Мария знала, что эти интонации появляются в голосе ее компаньонки всегда, когда она хочет замять разговор.

«Видно, о многом успели переговорить они

сФрансуа за картами, — подумала Мария, — “как туман на рассвете чужая душа”. Что ж, это в конце концов право каждого иметь свою тайну и оберегать ее даже от близких».

— А ты представляешь, Нюся, пошла бы ты за Мишеля и не послал бы ему Бог Лулу? — нарочито переменила тему Мария.

— Плохо было бы всем, кабы я согласилась:

итебе, и мне, и ему, и Лулу, а так всем хорошо! —

соблегчением засмеялась тетя Нюся, довольная

246

AV E M A R I A

тем, что разговор переменил русло и Мария не допытывается про доктора Франсуа. Поняла и не допытывается, а что-то она поняла — это точно. — Вот что, Маруся, когда помру, ты отвези меня к моим на это Сен-Сен…

— Сен-Женевьев-де-Буа. Но что-то ты рано погребальную песню заводишь?

— Может, и рано, но ты обещай?

— Обещаю, — сказала Мария бесстрастно, и разговор погас.

Пахучие яблоневые сучья в камине прогорели, подернулись пеплом, сквозь который кое-где еще просвечивали красные угольки, но их становилось все меньше, а топка камина делалась все темней

итемней, хотя тепло еще шло из нее. В первый раз в жизни Мария Александровна подумала о месте, где ее захоронят. «В Париже и под Парижем не хотелось бы. В Россию путь закрыт. Поехать в Америку к Аннет, Анатолию, Лавру? Нет, там все чужое. Может, в Тунизию…»

— Пийшли, Маня, спати, — прервала ее размышления тетя Нюся, которая сама же на них

инатолкнула.

— Спать, говоришь? Пожалуй.

Спали все сладко и долго, а когда проснулись, то порадовались полосам солнечного света, гуляющего по комнатам вместе с раздувающимися под свежим утренним ветерком легкими кружевными занавесями, порадовались теплу и свету нового дня. Такое утро было особенно приятным оттого, что последние две недели часто лил дождь и солнце едва проблескивало, как правило, на закате, как в тот день, когда доктор Франсуа и Мария увидели между небом и морем зеленую полосу.

С той половины дома, что предназначалась гостям, послышался звонкий, хотя и негромкий,

247

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

голосок Лулу, напевающей какую-то французскую песенку — что-то про ручеек на опушке леса.

— Миша с ней помолодеет, — без зависти сказала тетя Нюся.

— Живой человек, радостный, — согласилась Мария.

После совместного с гостями завтрака отправились прогуляться. Тетя Нюся повела мсье Мишеля к своим грядкам, а Лулу и Мария спустились по каменной лестнице к берегу моря.

На море стоял полный штиль, солнечный свет лежал на ровной глади полосами и лоскутами разных оттенков серого цвета, оттенков серого было не два, не три, а гораздо больше, и это радовало Марию и почему-то вселяло в душу какую-то неясную надежду.

Песок на берегу был хотя и мокрый, но плотный, и ступать по нему было очень приятно. Лулу шла впереди Марии, то и дело подбирала плоские камешки галечника и швыряла их в море, стараясь зашвырнуть так, чтобы камень хоть раз подпрыгнул, оттолкнувшись от воды. Чаще камешки, брошенные Лулу, сразу уходили под воду, и только дважды ей удалось бросить так, чтобы галечник отскочил от воды и пролетел по воздуху.

Бросание камешков в воду было знакомо Марии с детства, и она не хотела соревноваться с Лулу, но как-то само собой получилось, что подняла легкий плоский камешек, размахнулась

ибросила на глазах гостьи. Камешек пропрыгал

ипролетел, оттолкнувшись от воды три раза.

Лулу захлопала в ладоши и закричала: — Браво! Браво! Не зря я вас в молодости бо-

ялась, — добавила Лулу, когда Мария поравнялась с нею.

248

AV E M A R I A

— Меня боялись? Да мы с вами знакомы второй день!

— Это вы знакомы со мной со вчерашнего дня, а я-то вас с молодости знала. И бо-я-алась, уй, как боялась!

— Как это может быть?!

— Даоченьпросто,Жактолькоовасиговорил. — Жак… — Ну, конечно, вы ведь работали в банке

у Жака.

— Господи, вот вы кого имеете в виду?!

— Да, я говорю о моем Жаке. Для вас он был начальник, а для меня приходящий муж. С тех пор как вы появились в банке, он только о вас и говорил. Кроме меня, ему не с кем было поделиться, вот он и вываливал все свои восторги по вашему поводу на мою бедную голову. Как я вас ненавидела и боялась! Бывало, Жак уйдет, а я всю неделю мучаюсь ревностью. Он ко мне раз в неделю приезжал с ночевкой. Сам за рулем, он терпеть не мог лакеев-соглядатаев. Жак был мировой дядька, щедрый, веселый, очень сильный физически до старости. Все у нас было хорошо и радостно, только меня не принимал всерьез, хотя всегда был ласков со мной и всегда говорил: «Лулу, ты такая прелесть, я тебя обожаю!» Он, правда, не врал, он меня обожал, как можно обожать котенка или собачку. Вам это понятно?

Мария вспомнила Фунтика и ответила: — Мне понятно. У вас такая чистая речь, вы,

наверное, учились в университете?

— Нигде не училась, только гимназию успела окончить, как родители умерли, и я осталась один на один с их долгами. Что такое нужда, вы не знаете, так что не буду рассказывать.

249

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Вы ошибаетесь, дорогая Лулу, я знаю цену куску хлеба не понаслышке.

— Тогда тем более нечего рассказывать. Вам любопытно про Жака?

Мария промолчала, что можно было истолковать как знак согласия.

— Он на меня наехал. — На автомобиле?

— Да. В тот день меня выставили за неуплату с одной жалкой мансарды. Я брела по Парижу со своим ободранным чемоданчиком. Ничего не видела перед собой, ни о чем не думала. Вдруг все полетело вверх тормашками — и я, и мой чемоданчик. Скрип тормозов, скрежет, я на брусчатке. Если

яи потеряла сознание, то на несколько секунд. Помню, стою уже на ногах, а какой-то дядька собирает с мостовой мои жалкие пожитки и складывает их в мой чемоданчик. Потом он предложил мне сесть в авто. Я сказала, что все в порядке,

япойду. А он сказал, что так всем кажется в горячке и нужно ехать в клинику. Ушибов и ссадин на мне оказалось полно, и он положил меня в эту шикарную клинику, в отдельную палату. Мне было там здорово. Жак приезжал каждый день к вечеру и был у меня часа по два. Тогда ему было под пятьдесят, он был еще черноволос, скор в движениях, крепок. Я и тогда не понимала, да и сейчас не понимаю в возрасте мужчин. Постепенно мы подружились, он был очень веселый и задаривал меня сладостями, он не лез ко мне нахрапом, все получилось как-то почти нечаянно и неожиданно для нас обоих, во всяком случае мне так показалось. К концу второй недели, в четверг, он вдруг приехал утром и сказал, что я выписываюсь из клиники. Я огорчилась ужасно, он засмеялся при виде моей рожицы и сказал: «Ничего, что-нибудь

250