Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

AV E M A R I A

он не опьянел, но на душе посветлело, и надвигающиеся сумерки пролетали теперь в окошке не так уж мрачно.

— Позвольте рассчитаться, — вошла в купе официантка.

— Васю зовут Вася, меня Ваня, а вас? — спросил ее генерал.

— А меня Маня, — с улыбкой ответила девушка. — А если серьезно?

— Если по паспорту: Мария Ивановна. — Очень приятно. А меня по паспорту, хотя

у меня паспорта-то нет… В общем, меня Иван Иванович, — генерал кивнул адъютанту, чтобы тот рассчитывался. — Тогда Марь Иванна, еще чайку нам принеси и себе, посидишь с нами.

— Спасибо, — взяв у адъютанта деньги, сказала официантка, и было неясно, она благодарит клиентов за расчет или за приглашение попить чайку.

Иван Иванович загадал: если девушка принесет два стакана чая, то у них с Александрой все наладится. В последнее время она стала слишком нервная, дерганая, сама на себя не похожа. Не хочет второго ребенка. Значит, если два, то все наладится и будут еще дети, а если три, то придется пока поухаживать за Марьей Ивановной, очень уж хорошенькая. Просто так поухаживать, сейчас, под настроение. Видит бог, Александре он пока еще не изменял и не потому, что не соблазняли, и не потому, что чурбан деревянный, — совсем он не чурбан, и многие женщины на него «западали» и некоторые из них ему нравились, но понастоящему желанной была только собственная жена… Так тоже бывает, в жизни много чудного.

Официантка принесла на подносе три стакана чая в мельхиоровых подстаканниках, блюдечко с тонко нарезанными, пахучими дольками ли-

211

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

мона, еще одно с сахаром-рафинадом и тарелку с печеньем.

— Спасибо, Маша, что согласились скоротать с нами вечер, — сказал генерал, и его простецкое, но очень чистое лицо осветила такая радостная улыбка, что Вася даже потупился, а Маша открыто

ирадостно улыбнулась генералу в ответ. У Ивана Ивановича были очень ровные белые зубы очень здорового человека. Наверное, эта белозубость

ипридавала его улыбке столько неотразимости.

— Вечер скоротать не получится, а на полчасика я отпросилась, — виновато сказала Маша.

— За полчасика и рюмку можно выпить, — сказал генерал, — садись в кресло, чтоб мы оба могли тобой любоваться.

— Рюмку нельзя, — присаживаясь в удобное велюровое кресло, сказала Маша, — при моей работе ни рюмку, ни полрюмки пить нельзя. Знаете, сколько женщин… — она не закончила предложение, потому что и так был понятен его смысл.

— Это правда, при вашей работе лучше не пробовать, — ласково глядя на девушку, подтвердил Иван Иванович. — Вы из Севастополя?

— Нет, это поезд московский. Но родилась я перед войной в Севастополе.

— Школу окончили?

— Десятилетку. В прошлом году. А вы, наверное, на фронте были, раз такой молодой и уже большой генерал, — взглянув на висевший на плечиках китель, спросила Маша.

— А ты в званиях разбираешься? — Конечно, у меня отец капитан второго

ранга.

— Где служит? — В койке. — Чего так?

212

AV E M A R I A

— Он давно, еще со штурма Севастополя, с сорок четвертого…

— Часть? — отрывисто спросил генерал. — Номер я не знаю. Папа в Азовской флотилии

служил.

— Да. Азовцы участвовали. — А вы где воевали?

— Там же, где твой батя, только мне повезло. Вкусный у тебя чай.

— Спасибо. Заварки не пожалели.

Разговор так резко съехал с игривого на печальный тон, что воцарилась неловкая пауза.

— Вася, запиши. Нет, дай я сам запишу. — Генерал вырвал из поданного ему блокнота листок со своим именем, отчеством, фамилией и званием

изаписал свои служебный и домашний телефонные номера. — Возьмите, Мария, буду рад служить. Мою жену зовут Александра Александровна, меня, как вы знаете, Иван Иванович. Служебный номер выходит на Васю, он вас всегда соединит.

— Спасибо, но вряд ли, — беря листок, смущенно сказала девушка, — у меня телефона нет. Так-то ничего, но плохо в смысле «скорой помощи», приходится на улицу бегать за квартал, в ночьполночь… Мы в коммуналке.

— Да, я вас понимаю. Раньше я тоже жил в коммуналке без телефона, и подруга жены елееле успела довести ее до роддома. А я как на грех на футболе был. Маша, напишите, пожалуйста, подробно свой адрес, фамилию, имя и отчество отца, звание, болезни… подробно, прямо в моем блокноте. Поможем с лечением.

— Спасибо, — беря из рук Василия блокнот

икарандаш, неуверенно сказала девушка. — Главную его болезнь все равно не вылечить.

— Это какую, если не секрет?

213

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Пьет. В чем душа держится, больной весь, а пьет беспощадно.

Помолчали.

— Тут я не советчик, — сказал Иван Иванович, — а телефон нужен. Фронтовики многие пьют. Я им не судья.

— Спасибо за чай, — собирая со стола на поднос, сказала официантка. — Денег не надо, — остановила она адъютанта Василия.

— А кем отец был в Севастополе? — спросил Иван Иванович.

— Капитаном третьего ранга.

— Как я, майором, — усмехнулся генерал. — А вы в Севастополе воевали? — удивился

адъютант. Его удивление было так искренне, что генерал порадовался: «А он обо мне действительно мало знает».

— Майор, это, наверное, батальоном коман­ довали?

— Да. Штурмовым батальоном морской пехоты.

— Ого! — сказал Вася, понимавший, что к чему, и посмотрел на своего шефа пусть и с хмельком, но с нескрываемым восторгом.

— Вечером чай будете? — спросила Маша, обращаясь одновременно к обоим пассажирам.

— А вы с нами попьете? — вполне нейтральным голосом, без заигрывания спросил генерал.

— Может быть, — улыбнулась девушка, — тогда до вечера.

— До вечера, — радостно сказал Вася, а его сияющие зеленые глаза говорили еще больше… Ой, как много они говорили и как от души!

Официантка ушла, оставив на столике бумажку со своим адресом, которую Иван Иванович

214

AV E M A R I A

тут же положил в карман висевшего на плечиках кителя.

— Всего пять, а за окном темень, — сказал Иван Иванович, — спать нельзя, голова будет болеть, если спать в это время.

Вася промолчал, а потом вдруг начал ни с того ни с сего говорить о штурме Севастополя в апре- ле-мае 1944 года.

— Тогда наступательной операцией наших войск командовал генерал армии Толбухин, будущий Маршал Советского Союза. Он меньше чем за два года прошел путь от генерал-майора до Маршала Советского Союза. А войсками немцев командовал генерал-полковник инженерных войск Эрвин Густав Йенеке. Он считал, что надо немедленно оставлять Крым, иначе 17-я армия, находившаяся под его командованием, будет уничтожена. Он даже начал потихоньку выводить войска к мысу Херсонес, к возможности эвакуации. За это Гитлер снял его с должности. А командовать 17-й армией стал генерал пехоты Карл Альмендигер. По одним источникам, с 1-го, а по другим — с 3 мая. Ловушка захлопнулась, 5 немецких и 7 румынских дивизий были разгромлены. 61 тысяча 600 солдат и офицеров сдались в плен.

— Слушай, Вася, откуда ты все это знаешь? Я там воевал, а и то не знаю.

— А как же! Третий Сталинский удар: Одесса– Крым. Вблизи вам не до того было, тем более по горячим следам. А я по военным вестникам, по военным архивам, по немецким источникам… Я специально немецкий выучил. Сейчас английский учу, — теперь все на английском.

— Ты что, историк? — Не-е-т, я только мечтаю.

215

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— С чего это вдруг у тебя такая мечта? — с искренней серьезностью в голосе спросил генерал. — Откуда?

— Не знаю. Может, потому, что сам я без роду, без племени, так хочу про Родину знать побольше и поточней. А война — это то, что всех коснулось. Наверное, так.

— Чем могу, помогу, — сказал генерал после паузы. — Ты в казарме?

— Нет, как к вам перевели, комнату дали восемь метров. Сейчас хорошо. У меня уже два шкафа, полные книг и вырезок из газет, журналов, бумажки всякие… Я все собираю.

— Интересный ты, Вася… — А вас женщины любят, — невпопад и очень

печально сказал адъютант.

— Не все. Давай я прилягу, косточки разомну. Ты тоже переодевайся и хочешь, к себе на верхотуру, хочешь, в кресле сиди.

— А мне не во что переодеваться. — Как же так?

— Не знаю. Не сообразил, — виновато сказал Вася.

Адъютант Вася покраснел до слез, когда генерал вынул из своего чемодана хлопчатобумажный тренировочный костюм и, протягивая его подчиненному, сказал извиняющимся тоном:

— Я его дома чуть-чуть носил, но в дорогу стираный, глаженый, мой сменный. Иди, переоденься. А в Севастополе купим.

— Да нет, товарищ генерал, да как же… Нет! — смущенно бормотал Вася.

— Лейтенант Полустанкин, исполняйте! — Есть!

Так-таки и пришлось Васе взять костюм и переодеться. А переодевшись, он невольно

216

AV E M A R I A

почувствовал себя в генеральской одежке, как минимум, полковником, забрался на верхнюю полку, улегся на спину и, глядя в низко нависающий потолок с тенями отсветов от огней какой-то маленькой железнодорожной станции, которую, едва замедляя ход, проходил поезд, думал обо всем понемножку. О том, какой хороший достался ему начальник, какая красивая и славная официантка Маня, как хорошо, что у него есть теперь своя комната в коммуналке с его двумя шкафами, набитыми книжками по военной истории и вырезками из газет и журналов. Думал Василий Полустанкин даже и о Севастополе, в который они ехали,

ио немецком генерале, который хотел сохранить для своего фатерланда 17-ю армию вермахта, сберечь от неминуемой погибели десятки тысяч своих соотечественников, а поплатился за это должностью. Василий хорошо помнил Великую Отечественную войну. Когда она началась, ему было восемь лет, а когда окончилась — двенадцать, самый золотой возраст для памяти души

иума, а также всех пяти чувств. Вася с удовольствием подумал о своих драгоценных шкафах, вспомнил, как вкусно пахнут корешки книг: немножко клеем, немножко коленкором, немножко бумагой

итипографской краской, а в общем, смутной надеждой на то, что когда-нибудь люди перестанут наступать на одни и те же грабли и начнут ценить свою жизнь и жизнь соседей, даже если те и говорят на других языках и придерживаются других пристрастий и нравов. Василий не сомневался, что станет военным историком. Тогда было такое время, что все нормальные люди хотели кем-то стать, заявить себя в профессии, в созидании, и на первом месте у них стояла работа, а не заработок. Хотя, справедливости ради, нельзя не заметить,

217

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

что деньги тогда не играли самодовлеющей роли

вжизни людей, в том числе и потому, что на них мало что можно было купить.

Лежавший на нижней полке генерал боролся с преждевременным сном и тоже думал обо всем понемножку. О том, что вроде неплохой достался ему адъютант — молодой, но уже с большой жизненной целью; о том, что, конечно, прелесть эта юная официантка Маша, и степень готовности пойти ему навстречу у нее очень высокая, но «хороша Маша, да не наша». Думал он и о том, что впереди Севастополь. Иван Иванович, хотя и мимоходом, подумал про Севастополь в те дветри минуты, когда проезжали, не останавливаясь, маленькую станцию, и пролетающие в окне пятна ее огней как-то вдруг напомнили ему тот ночной бой в Мекензиевых горах и далее мастерские с немецкими гробами, к которым они скатились на берег Северной бухты, и запах солидола. Мимоходом подумав про Севастополь, он не мог не вспомнить, как сорвал с него погоны майора тот проверяющий генерал-майор из Москвы. Ему очень не понравилось, что штурмовой батальон морской пехоты форсировал Северную бухту на смазанных солидолом немецких гробах.

Исейчас, сквозь шум идущего поезда, сквозь толщу минувшего времени, к Ивану Ивановичу прорвался визгливый голос проверяющего ге- нерал-майора. Кстати сказать, он до сих пор так и остался в том же чине и так и не поменял железные фиксы на золотые. Месяца четыре тому назад Иван Иванович встретил своего обидчика

водном из штабных коридоров. Он узнал его мгновенно, а похожий на замысловатую птицу маленький генерал, конечно же, не сложил, что разжалованный им в мае 1944 года комбат и дви-

218

AV E M A R I A

жущийся ему навстречу генерал-полковник — одно и то же лицо. Не узнал, но зато откозырял ему как старшему по званию, не поравнявшись, а с почетом — за три шага, и свою большую голову на узких плечах держал при этом с бравым подобострастием и ел глазами Ивана Ивановича, как

иподобает есть высокое начальство. Странная штука жизнь, но какая есть… Конечно, вспомнил Иван Иванович и черную цепочку пустых гробов, которые вытягивало из Северной бухты в открытое море. Вспомнил и пощечину, что залепила ему спасительница Александра. И чай с пахучим лимоном, и солдатика-дневального, что читал «Трех мушкетеров». Да, было дело…

Иван Иванович ехал из Москвы. Адам Сигизмундович ехал в Москву. А тем временем на набережной Рейна, неподалеку от знаменитой серой громадины Кельнского собора, сидели за столиком открытого кафе и пили свой «капучино» бывший немецкий генерал-полковник Йенеке

ибывший охранник концлагеря для советских военнопленных Фритц, некогда спасенный Александрой от верной смерти и поставленный ею

иПапиковым на ноги, вылеченный в советском госпитале на Сандомирском плацдарме.

ВКельне в это время было не пять часов вечера, как в Москве, а всего три часа дня. Солнце играло на серой глади Рейна, подсвечивало Кельнский собор, служивший в войну ориентиром для английских бомбардировщиков, и делало особенно яркими, радостными разноцветные цветки примул на клумбе буквально в двух шагах от столика, за которым сидели Фритц и Эрвин.

Генерал мало изменился в неволе, он оставался, как прежде, так же подтянут и сухощав, в его глазах не было и тени ожесточения, а густые во-

219

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

лосы, несмотря на их седину, придавали Эрвину Йенеке некоторую моложавость, так что он не выглядел стариком.

Спасенный когда-то Александрой и Папиковым юный Фритц возмужал, раздался в плечах и стал вполне приметным тридцатилетним мужчиной, особенно приметным по обрезанной осколком нажимной мины (из тех, что поставляло на фронт его семейство) мочке левого уха.

Старые знакомые по советскому лагерю военнопленных не любили вспоминать прошлое. Хотя советский лагерь для немецких военнопленных был совсем не то, что чудовищный фашистский концлагерь, где служил когда-то охранником юный Фритц. Условия в советском лагере были вполне сносные: ни голода, ни лютого холода, ни издевательств охранников немецкие пленные не знали. Юный Фритц даже выучился русскому языку и в последние четыре года заведовал в лагере клубом и библиотекой. Русский язык и русская литература так легли ему на душу, что после их общего с Эрвином освобождения в 1955 году он тут же поступил на факультет славистики и сейчас блестяще его заканчивал в сверхсжатые сроки. Они говорили о разлившемся Рейне, о том, что прав Бисмарк: России и Германии воевать между собой категорически нельзя, от этого выигрывают только англосаксы. Разница в возрасте у собеседников была тридцать лет, но десять лет совместной неволи в значительной мере сгладили эту разницу.

— А примулы хороши, — сказал Эрвин, допивая свой кофе. — Цветок весны.

— Да, первоцвет, — согласился Фритц, — у бесстебельных махровых примул по сочности цвета и по их неприхотливости фактически нет конкурентов. Вы знаете, я мечтаю вывести такой сорт

220