Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

AV E M A R I A

метров пятьсот, ударили крупные капли дождя — холодного, зимнего, но Мария даже не поежилась. С каждым шагом ей становилось все свободнее, все вольнее, и душа ее как бы наливалась свежими силами. Когда она подошла к своей вилле, дождь кончился.

— Маня, да ты вся мокра! — всплеснула руками тетя Нюся. — А ну, гэть в ванну, в горяченьку!

— С меня и душа хватит, — отвечала Мария, — а ты накрывай на стол. Я обкупнусь и переоденусь мигом.

За обедом Анатолий хвалил тети Нюсин борщ, хвалил котлеты. Заметив при этом, что и его Аннет теперь хорошо готовит. Зная, что он ярый трезвенник, ни Мария, ни тетя Нюся даже не обмолвились о любимом Порто.

Вспомнили Тунизию: форт Джебель-Кебир, Бизерту, город Тунис, воздвигнутый на месте бывшего Карфагена.

— В прошлом году в Тунисе открыли православную церковь Воскресения Христова. Присылали мне приглашение на открытие. А Настя Манштейн1 приглашала еще отдельно, она там у них в старостах бизертинского храма Александра Невского. Замечательный человек, работает в бизертинской гимназии, преподает математику. Да, приглашали меня, а Настю особенно, но я не поехала. Зря. Сейчас бы поехала, но в пустой след мы все горазды каяться.

— Большая церковь в Тунисе? — спросил Анатолий.

1  Речь идет об Анастасии Александровне Ширинской, в девичестве Манштейн. Она прибыла в Бизерту на кораблях эскадры в пятилетнем возрасте и прожила в Тунизии до самой смерти в 2009 году.

261

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Небольшая, но, писали, очень ладненькая, фактически копия знаменитой русской церкви XII века Покрова-на-Нерли. Когда я была маленькая, мы с мамой и папаˆ в том незапамятном 1913 году гостили у маминой старшей сестры тетушки Полины в ее имении во Владимирской губернии. Это она, тетушка Полина, любила повторять: «Уныние, господа, тяжкий грех!» Когда приехали, остановились у самой речки, на низком левом берегу, там была и церковь Покрова-на- Нерли. Речка Нерль — отсюда название знаменитой церкви. Ой, какая милая была речка — берега песчаные, вода прозрачная — я с тети Полиными девчонками мальков пыталась ловить. Ни одного не поймали, но весело было так, что до сих пор помню. А на другом, высоком берегу паслись пятнистые коровы. И у входа в церковь, и внутри было разбросано много сорванной руками травы и полевых цветов, сладко пахло травяным соком. Была Троица, последняя в мирные годы России.

Спать легли рано — завтра ехать в Марсель ни свет ни заря. В постели Мария Александровна все вспоминала свой сон двухлетней давности: старый пирамидальный тополь в дальнем конце их Николаевской усадьбы. Двор в той стороне был почти голый с редкими островками белесого бурьяна на песчаной почве. Перед закатом знойного дня старый тополь отбрасывал особенно длинную отрадную тень, она проходила через всю графскую усадьбу, словно отдаляя настоящее от минувшего, от того, что уже перешагнуло за эту тень и кануло в вечность. Тогда ей приснилось, как за эту самую тень-черту уходят смутно видимые ею толпы: женщины, мужчины, дети, старики, старухи и совсем крохотные младенцы в белых пелеринках безгрешия, словно уплывающие над толпой по воздуху.

262

AV E M A R I A

Тогда она не увидела среди ушедших за черту ни маму, ни сестру Александру.

Мария Александровна прокручивала в памяти давний сон, пока не уснула. Как она и молила Бога, сон приснился ей в эту ночь снова, практически тот же самый сон, только люди в уходящей за черту толпе были другие. Но мамы среди них не было. Наверное, не было и Александры, иначе это бы зацепило ее во сне. «Дай Бог, чтобы и насчет Александры известие Анатолия было ложным, дай Бог!»

Светало поздно, так что поднялись все до света. Тетя Нюся сварила отличный кофе, ранний завтрак был очень хорош.

Выехали своевременно.

— Красивый у вас дом, — сказал Анатолий, когда они отъезжали от виллы Ave Maria. — Сейчас еще темновато, а днем очень красивый — белый с голубым.

— С синим. Это цвета Средиземноморья: белый и синий. Точно так же и у нас в Севастополе. И в Тунизии, ты помнишь?

— По правде говоря, я про Тунизию, кроме форта Джебель-Кебир, ничего не помню. А то, что в городе Тунисе теперь наша православная церковь есть, очень хорошо. Я отцу Лавру, то есть Васе Шкурле, расскажу, он будет радый. Он как раз занимается православными приходами в разных странах.

— Интересуется? — ловко выворачивая руль, спросила Мария Александровна, выезжая с второстепенной на главную дорогу, ведущую в Марсель.

— Как сказать — интересуется? У него работа теперь такая, служение.

— Он что, вроде министра иностранных дел?

263

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Ну, это я не скажу, может, и министра. Не скажу. Но по миру он много ездит. В прошлом году, например, в Португалии был. Там есть наши приходы.

— Тогда он знает и про церковь Воскресения Христова в Тунисе, — уверенно сказала Мария Александровна, — должен знать.

— Ой, он, Вася, значит, отец Лавр, еще рассказывал, что в той Португалии встречался чи с графиней, чи с маркизой, которая хранительница родового дерева Кутузова, того, что Наполеона прогнал с России.

— Древа. Родового древа. А как ее звать, не помнишь? — глаза Марии загорелись, новость, услышанная ею сейчас от Анатоля, очень взволновала ее. Кто-кто, а уж князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов человек для России и русских незабвенный. — Так как ее звали?

— Кажись, Ольга, а фамилию не помню, но не Кутузова.

— Спасибо, тогда тем более имеет смысл… — Мария не договорила, что «имеет смысл», и надолго замолкла.

Мария доставила Анатолия к месту назначения вовремя. Поцеловала троекратно по русскому обычаю. Перекрестила в добрый путь да наказала при этом, чтоб он передавал приветы Аннет, детям, Васе Шкурле и особенно ее названой внучке Тонечке. Мария Александровна сняла из ушей золотые серьги с причудливо гранеными бриллиантами, с пальца левой руки — перстень из того же гарнитура и, протягивая их Анатолию, попросила:

— Пусть Аннет хранит их до шестнадцатилетия Антонины, а там подарит Тонечке от меня.

264

AV E M A R I A

— Может, сами и подарите? — пытаясь отстранить ее руку с драгоценностями в ладони, сказал Анатолий.

— Нет, шестнадцать лет — это много. Бери. А там как Господь рассудит. Буду жива, найду, что еще добавить. Бери.

Обратный путь дался Марии Александровне легко и радостно. День стоял ясный. Дорога просматривалась далеко-далеко, встречные машины почти не попадались, так что можно было утопить педаль газа и мчаться на большой скорости. Она

исама не знала, куда спешит, но почему-то спешила очень и гнала мощную машину на пределе ее возможностей. Гнала так, как гоняла в молодости.

Следя за дорогой, Мария радовалась тому, что ночной сон с тенью от тополя и с толпой уходящих за черту подтвердил ее уверенность в том, что мама и, наверное, Сашенька живы,

идумала обо всем понемножку — о том о сем, с пятое на десятое. Пришел ей на память и вкус Порто, она даже почувствовала во рту сладостное послевкусие. «Сегодня вечером посидим с Нюсей у камина, побалуемся Порто. А почему бы нам не поехать в Португалию? Вон, Вася Шкурла был. Действительно, почему бы и нет? Что я, что Нюся легкие на подъем — сели в машину и поехали, а там дорога покажет, что к чему. Давно пора освежить впечатления. Денек на сборы, и в путь!»

Когда подъезжала к своему бело-синему дому, в груди вдруг пробежал знакомый холодок. Она его слишком хорошо знала — этот вещий холодок опасности.

Открыла ворота, въехала во двор, оставила машину, не загоняя ее в гараж. Поспешила в дом.

— Нюся, мы едем в Португалию! — громко крикнула Мария с порога. — Нюся?! Ты где?!

265

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Нет ответа.

Во дворе ее приветствовал от своего маленького домика смотритель виллы.

— Добрый день, мадам Мари!

— Поль, вы не видели мадам Нюси? — кивнув

вответ на его приветствие, громко спросила Мария.

— Нет, мадам. Наверно, она на берегу, как всегда, собирает водоросли после шторма.

Мария быстро пошла, почти побежала в сторону пляжа.

Тетя Нюся лежала на спине, внизу, у каменной лестницы. Руки ее были согнуты в локтях под прямым углом и почему-то подняты вверх. Плащ свисал с голубого днища их спасательной лодки, а тетя Нюся лежала на влажном темно-сером песке

водном платье.

— Жива?! — крикнула, сбегая вниз по ступенькам, Мария.

— Сломалася… — Голос у тети Нюси был совсем слабый, а лицо перекошено от боли.

Жизнь призывала Марию к немедленному действию. А действие всегда было ее стихией.

XXVIII

Она называла свою автомашину именем собственным — Ласточка и относилась к ней, будто

кживому существу и фактическому члену семьи.

Стех пор, как Иван подарил Александре бежевую «Победу» с брезентовым верхом, в ее жизнь вошла новая данность, с которой приходилось считаться. Ласточка требовала расходов и времени, но зато давала Александре новую степень свободы, прямо-таки невероятную: ездить в те времена по Москве было одно удовольствие,

266

AV E M A R I A

роскошь! Если сейчас кому сказать, что в конце пятидесятых годов в рабочее время двигалось по нынешней Тверской, например, от Центрального телеграфа и до площади Пушкина в обе стороны не больше двух-трех десятков автомобилей, то вряд ли кто поверит, сидя в нынешних пробках, когда легковые машины идут так плотно, как рыба на нерест, едва не обдирая бока друг другу.

Поезд приходил в начале девятого утра, так что Александра встала ото сна как обычно: под звуки гимна Советского Союза, раздавшиеся из репродуктора на кухне. Анна Карповна любила слушать радио, поэтому репродуктор и висел на кухне: в ее вотчине.

— Катька, вставай в школу! — крикнула Александра после душа и макияжа.

— Какая она тебе Катька? Александра, что за солдафонские манеры! — Этот разговор всегда происходил между Анной Карповной и Александрой, с него, как и с гимна Советского Союза, начиналось всякое будничное утро. По субботам

ивоскресеньям, чтобы поспать вволю, репродуктор выдергивали из розетки, и гимн не играл.

Втот день была среда, так что и гимн играл,

и«Катька, вставай!» огласило не заставленную мягкой мебелью просторную, гулкую квартиру.

Дочь, на удивление, не огрызалась со сна, даже про «школянку» не высказалась в обычном своем духе наподобие того, что пропади она пропадом. Екатерина и позавтракала без фокусов — «это я не буду, это я не хочу». Но что-то крутилось у нее на уме, какая-то тайная мысль морщила ее чистый лобик, и в глаза матери она старалась не смотреть

ис каждым бабушкиным предложением «еще налить», «еще намазать» была как-то автоматически согласна.

267

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Чего-то ты, Катенька, тихая сегодня такая, покладистая, наверное, сон хороший приснился? — спросила бабушка.

— Ага, приснился, — обрадовалась подсказке девочка. — Ежик приснился. Такой хорошенький! Папа держит его хворостиной на дорожке, а я говорю: «Ой, папочка, какой ежик хорошенький. Дай я его поцелую!» Я на коленки перед ежиком — бух, а в это время мама: «Катька, вставай!»

На просторной кухне было чисто и тепло, пахло кофе, который в турке варила для Александры Анна Карповна, хотя сама его не пила. Февральский день за окном набирал свет, с каждыми сутками его становилось все больше и больше. Зима затаилась, ночью было всего минус пять градусов, к утру еще на градус выше, но все понимали, что зима еще покажет свой норов, еще ударят из последних сил настоящие холода, не зря такое ясное небо — солнце на мороз.

— Интересный ты придумала сон и так быстро, — помолчав, сказала Анна Карповна.

— И ничего не придумала! Я про ежика часто вижу.

— Эй, ежик, хочешь, я тебя до школы довезу? — миролюбиво спросила дочь Александра, зная, как любит та прокатиться на автомобиле.

— Хочу! — обрадовалась девочка и побежала в свою комнату за портфелем.

Анна Карповна решительно подошла к Александре вплотную, чтобы сказать что-то заранее обдуманное, очень важное для нее, Анны Карповны, и, на ее взгляд, особенно для Александры. Она даже начала:

— Вот что должна тебе сказать, Александра…

268

AV E M A R I A

Но тут в коридоре их большой квартиры появилась Катя с портфелем, и Анне Карповне пришлось замолчать.

— Не волнуйся, мамочка, все будет нормально. Я тебе позвоню к концу рабочего дня, — полуобняла мать Александра. — Пока!

— С Богом! — перекрестила выходивших за порог дочь и внучку Анна Карповна и скорбно поджала губы. Ее все-таки очень огорчило, что она не успела сказать дочери того, о чем думала

иперед сном, и часов с четырех утра, и что, говоря по правде, в общем-то не укладывалось ни в нотации, ни в предостережения, вообще ни во что не укладывалось, а все выходило как-то боком: вроде правда и вроде не очень, вроде истина

ивроде не совсем, если и не ложь, то во всяком случае и очень-очень не полная правда… такое бывает, когда каждый прав по-своему, а жизнь-то у всех одна…

Массивная двухэтажная немецкая1 спецшкола с высокими венецианскими окнами, в которой

1  В те времена в советских школах учили из иностранных языков только немецкий и французский. Английский едва-едва пробивал себе дорогу, вернее, ему, английскому языку, пробивали дорогу всей своей государственной мощью США и Англия, на правах младшего партнера. Подобно тому, как насаждался доллар, насаждался и английский язык — этим делом занимались не мелочные псевдопрагматики — «купипродай, что отцы и деды нажили», а весьма умные люди, масштабные, смотрящие в корень, понимающие, что без английского языка и доллар не пойдет тотально, и товары останутся на складах; люди, отдающие себе отчет в том, что язык — великий проводник, распорядитель и созидатель, незаменимый ничем. Так что можно без преувеличения сказать, что самой большой победой США в результате Второй мировой войны

269

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

когда-то располагалась женская гимназия, была не особенно далеко от их дома и по пути на Курский вокзал.

— Ма, а ты на работу или этого дядьку встречать? — неожиданно спросила молчавшая всю дорогу Катя, и в ее голосе явственно прозвучали враждебные нотки.

— Я на вокзал. И не дядьку, а Адама Сигизмундовича, ясно?! — с ожесточением застигнутого врасплох человека ответила Александра. Она как раз думала об Адаме, воображала поезд, перрон… — Давай, приехали, — остановила она машину, — вон школа.

— Это тебе он Сигимундович, а мне чужой дядька! Иди встречай, я все расскажу папе! — со злыми слезинками в эмалево-синих глазах яростно выкрикнула дочь и выскочила из машины, бросив дверцу полуоткрытой.

— Что ты болтаешь? Дура! — перегибаясь, чтобы закрыть правую дверцу, взвилась Александра.

явилось­ то, что немецкий и французский хотя и остались формально языками международного общения, но их почти повсеместно заменил английский язык.

Только иностранных студентов в США принимали каждый год более 400 тысяч, в СССР их принимали почти в три раза меньше, и все-таки СССР был третьей в мире страной, после США и Франции, по количеству принимаемых иностранных студентов. Руководители

СССР всегда придавали большое значение русскому языку как важнейшему политическому, экономическому, идеологическому инструменту, способному проникать в глубины сознания и удерживаться в них долгие годы. Сотни тысяч студентов и курсантов военных училищ выучились в СССР на русском языке, и жизнь показала, что во многих странах они заняли лидирующие позиции и только в XXI веке стали сходить с политической сцены мира.

270