Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

AV E M A R I A

шенный в звании и даже удачно женившийся на хорошенькой дочке порученца полковника, который в свое время занимался срочной отправкой Ивана и Марии в Берлин.

В письмах к Кате Иван ни разу не обмолвился даже подобием дурного слова об Александре. Он всегда писал: «Дочка, мама у тебя замечательная. Слушайся маму». Тут все было для Кати хорошо, кроме того, что он писал «у тебя», а не «у нас». А те выводы, которые сделала девочка, она сделала, опираясь на собственный ум и собственную интуицию, которой ее бог не обидел.

V

После гибели Адама и похорон Анны Карповны Ксения и Александра стали медленно, но верно сближаться друг с другом, как два корабля на встречных курсах. Теперь делить им было некого, а общего накопилось за четверть века ой-ой-ой как много!

По молчаливому согласию они никогда не говорили об Адаме — у каждой были слишком личные воспоминания, и они берегли их в душе как главную радость и главную боль своей жизни. И еще — ни Ксения, ни Александра не позволяли себе даже самого невинного намека на то, что их дети — кровная родня.

Первой нарушила это табу Катя. Едва ей исполнилось восемнадцать лет, она собралась замуж за однокурсника по мединституту, приехавшего в Москву из Иркутска.

— Катя, может, подумаешь, — уверенно предложила мать, — ты его сильно любишь?

— Нормально.

341

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Что значит нормально? Любовь — это тебе не норма, а Божий дар.

— Ма-ма, — растягивая слово, сказала Катя, — я Тадика люблю нормально! А он меня, вроде, как ты говоришь. А так, как ты говоришь, я любила, люблю и буду любить только Адьку. Нормально?

Александра не нашлась, что ответить.

— Ты что, индийского кино насмотрелась? — сказала она наконец.

— Русского быта, — спокойно ответила Екатерина, за словом в карман она не лезла.

— И что за имя такое — грузин, что ли? Откуда в Иркутске грузины?

— Китаец. Тадеуш Соколовский. Могла бы знать, что в Иркутске много поляков.

— Почему? — растерянно спросила мать. — Потому же, почему и в Дагестане. Шляхту

ссылали на Кавказ, на войну, а простых — в Сибирь и дальше.

— Адька знает? — совсем сбитая с толку, спросила Александра.

— А ты думаешь — он клинический идиот? — Ему Ксения сказала? — робко спросила

Александра.

— Мама, ему, как и мне, сказало зеркало. Мы все четверо на одну морду. Во всей школе только у нас такие глаза и больше ни у кого.

— А у Тадеуша?

— Ты угадала, ма! — засмеялась Катя. — У него похожие. За это я его и выбрала. Выйду замуж, и Адька будет свободен.

— Хороший план, только очень печальный. — Ничего не печальный. Я Тадьку приведу:

сама увидишь, он молоток. Симпатичный, веселый, на гитаре играет, поет.

— Это важно. Тогда споемся.

342

AV E M A R I A

— Споетесь, не сомневаюсь. Только он не собирается жить у нас.

— А где? — удивилась Александра. — Он хочет, чтобы я переехала к нему. — Куда?

— В общагу. — Отсюда — в общагу?

— Так он считает. Он говорит — надо жить самостоятельно.

— Похвально, — едва проронила Александра, — а мы с Маркизом?

Вслед за Катиной свадьбой новые свадьбы посыпались одна за другой, как спелые яблоки с яблони, которую тряхнули как следует.

Первой подхватила эстафету Глафира. Она вышла замуж… за Артема. Ей было семнадцать лет, и их брак зарегистрировали в «порядке исключения». В свои малые лета Глаша училась уже на втором курсе финансово-экономического института, который оканчивал Артем. Когда и как они сблизились, для всех было тайной, а их объявление о свадьбе полной неожиданностью.

Еще через месяц младший Адам женился на девушке из соседнего подъезда по имени Катя.

Только Александра Вторая, самая красивая, самая энергичная, самая веселая и смелая, Александра осталась дожидаться принца на белом коне. А пока она все перебирала: сначала отвергла Артема, а потом еще косой десяток претендентов.

Жизнь летела стремительно. Как говорила по этому философскому поводу Надя-неотлож- ка: «Утром проснешься — понедельник, а спать ложиться — суббота».

Когда она умирала, Надя попросила, чтобы немедленно приехала Александра.

343

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— И без никого, — добавила она слабым голосом взявшему телефонную трубку мужу Карену. Больница была для высшего начальства, телефон стоял в одноместной палате Нади. Все здесь было чистенько, отутюжено, отполировано, как говорили про эту больницу в народе: «полы паркетные, врачи анкетные».

Александра примчалась на своем автомобиле очень скоро.

Надежда показала мужу глазами, что ему нужно выйти. Поздоровавшись с Александрой, еще крепкий, чуть-чуть пополневший и совершенно седой Карен вышел из палаты.

На дворе стоял март 1976 года. Днем солнце светило очень ярко, хотя еще и не грело как следует. Палата была залита мягким солнечным светом, лучи его падали не прямо в высокое окно, а переламываясь об угол здания, как бы параллельно окну. В начале апреля Наде должно было исполниться 57 лет — возраст для женщины самый рабочий,

аона умирала. Ей был знаком весь медицинский мир страны, лучшие из лучших, а она умирала. Ее диагноз не предполагал выздоровления. Сил уже не было никаких, но когда пришла Александра, больная вдруг разрумянилась, морщины на ее лице разгладились, в когда-то таких карих, плутовских,

атеперь совсем посветлевших глазах мелькнул проблеск надежды, и каждой клеточкой своего тела она ощутила неожиданный прилив сил — так бывает, и называется это на языке медиков «ремиссия» — последняя мобилизация организма.

— Присядь поближе, — попросила подругу Надя.

Александра взяла стул и села напротив ее изголовья.

— Саша, ты знаешь — я перед многими сволочь.

344

AV E M A R I A

— Надя, побойся Бога!

— Я и боюсь. Перед многими. Особенно перед тобой.

— Что ты мелешь, мало ли какие бывают глупости…

— Нет, нет, — прервала ее Надя. — Ты закроешь мои глаза — это моя воля. Ты многим закрыла… Саша, в пятьдесят восьмом, в Париже я встретила Толю Макитру. Помнишь — такой белобрысый?

— Моль на аркане? — невольно улыбнулась Александра.

— Во-во. Только не он моль, а я. Он меня прижал на симпозиуме, под лестницей, и спрашивал про тебя, про маму Аню. Это была моя первая капстрана, я испугалась за свою шкуру. Сказала — ты погибла на войне, Анна Карповна умерла. Главное не это. Главное, он сказал… у тебя могла быть старшая сестра?

— Могла.

— Мария?

— Мария.

— Вот, он начал про твою сестру Марию, и тут я сбежала. Вечером поставила делегацию на уши; взяла их на пушку, что возможны провокации… на другой день мы на симпозиум не пошли, а потом улетели… Артемке не рассказывай…

Силы Нади закончились, и она больше ничего не сказала. Скоро она умерла. Александра закрыла ей глаза, как закрывала многим.

VI

При всех обстоятельствах жизни Александра всегда ощущала себя полноценным человеком, — у нее была любимая работа. С недоумением и страхом взирала она на людей, которые каждое

345

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

утро к девяти часам отправлялись в ненавистное им присутствие и нудились там до шести вечера, когда можно было, наконец, дать деру. А таких людей, оказывается, насчитывались миллионы и миллионы.

Александра была благодарна Папикову за то, что он не дал ей уйти из хирургии, но выпустил изпод своего крыла, освободил от давления, которое вольно или невольно, но всегда давало бы себя знать; авторитет на то и авторитет, что с ним надо постоянно считаться и на него оглядываться. В те времена, когда Александра перешла от Папикова, слово «авторитет» еще ни кем не приравнивалось к слову «бандит». Разрушение и осквернение русского языка тогда еще и не начиналось. Александра не любила поэта Маяковского, но ей очень нравилась его строчка: «Работа — единственное, что мне не изменит». Пока так и было.

А жизнь, между тем, летела со все нарастающей скоростью. И на том жизненном поле, которое должен пройти каждый человек, и проходила свое Александра, на этом ее поле с каждым годом становилось все больше и больше крестов. Если бы Александра видела навязчивый сон своей старшей сестры Марии с пирамидальным тополем и с тенью-чертой, которую отбрасывал он через родовую усадьбу Мерзловских, и уходящие за черту толпы, если бы она видела этот сон, то, наверное, многое представлялось бы ей яснее. Но она этого сна не видела. Один за другим ушли за черту Ираклий Соломонович, Папиков, замминистра Иван Иванович с обтянутым черной перчаткой протезом вместо кисти левой руки, ушел маршал Малиновский, ушел, едва перевалив за шестьдесят, Иван и многие другие. Поле жизни Александры становилось все более и более пустынным.

346

AV E M A R I A

Пролетели со свистом и Гласность, и Перестройка, и восторженное бегание к Белому дому на набережной Москвы-реки для защиты от советской власти борцов с привилегиями номенклатуры, борцов за справедливость и повсеместное

вСССР народное счастье. Если бы кто знал, какие привилегии получат для себя и своих близких и ближних эти самые борцы при антисоветской власти…

Нужно сказать, что ни Александра, ни Ксения к Белому дому не бегали, и не по причине преклонных лет, а потому, что Ксения сидела тогда

всамом Белом доме депутатом или, как язвила она в дальнейшем, «депутаной». Александра же не поддалась всеобщему революционному зуду, наверное, потому, что помнила слова своей матери Анны Карповны о том, что после смены советской власти «лучше не будет». Зато все дети бегали во главе с Артемом, который был к тому времени каким-то маленьким руководителем какого-то привилегированного общепита, умудрялся подвозить к Белому дому зеленые солдатские полевые кухни с кофе, пластмассовые стаканчики и пирожки с ливером.

После расстрела Белого дома в 1993 году из танков, опять же в рамках борьбы за всенародное счастье, Ксения раз и навсегда бросила политику и ушла с головой в свою биологию, где она уже давно была и доктором, и профессором, и вообще, как говорится, не из последних. С тех пор Ксения и Александра сдружились особенно. Ксения всегда подражала Александре, поэтому у нее был старенький «Москвич», который она очень любила.

— Тетя Ксеня, разрешите мы с Глашей купим вам нормальную тачку, — просил тещу Артем, ставший к середине девяностых очень богатым.

347

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Нет, — отвечала Ксения, — на тачках катайся сам, а у меня хорошая машина. Когда будет нужно — скажу.

Скоро все заговорили о том, что грядет новое тысячелетие, и опять появилась надежда, что

вдвухтысячном году все улучшится чудесным образом. Этот год ждали как манну небесную и называли его в газетах и по телевидению «миллениум».

Апока шел следующий рядовой год от Рождества Христова, и скоро должна была наступить Пасха. И когда сейчас, накануне Пасхи, Александра ехала на машине по подновленным улицам Москвы, над головой часто мелькали растяжки: «Христос воскрес!»

Еще недавно такое было непредставимо. Кругом торчало: «Слава КПСС».

Притом ответственными за эту «Славу КПСС» были те же самые, по чьему повелению развешивали «Христос воскрес».

Всего несколько лет прошло, а все осыпалось, все обвалилось.

Некоторые умники, как правило, бывшие преподаватели научного коммунизма, а теперь, как ехидничала по их поводу острая на язык Ксения, «перековавшие мечи на орала, а орала на хлебала», стали говорить про бывшую власть, что она «гнила» и падение ее они предвидели. Она могла гнить еще тысячу лет, как Римская империя. Даже те, кто разрушали бывшую власть намеренно, ничего подобного не предвидели. Как говорят

втаких случаях, результат превзошел ожидания. Да, казалось, все было установлено на века, а сгинуло, улетело, считай, в одночасье.

«Скоро Пасха», — думала Александра, глядя на мелькающие растяжки поперек улицы, и ей как-то само собой приходило в голову, что это

348

AV E M A R I A

единственный праздник, просочившийся сквозь толщу советской власти нетронутым. Всегда хозяйки красили куриные яйца луковой шелухой, а кто побогаче, то и пищевыми красителями, всегда в действующих церквах бывал крестный ход, и глазеющие толпы диких атеистов взирали на идущих с золоченными хоругвями священнослужителей, как на зверей в клетке.

Александре не нужно было бросаться от дикого атеизма к дикой религиозности. Атеисткой она никогда не была. В детстве и отрочестве часто ходила с матерью в Елоховский собор и мыть полы, и молиться. Крестила там Надиного сына Артема, крестила сына бывшего главврача госпиталя на Сандомирском плацдарме Ивана Ивановича. Всю войну прошла с Богом в душе. После войны все закрутилось с такой скоростью, что в церкви она стала бывать все реже и реже. И сейчас, в старости, на восьмом десятке, она еще действующий хирург. «Я как хорошо обученная цирковая лошадь, — смеялась по этому поводу Александра Александровна, — она и в глубокой старости может без запинки исполнить свой коронный номер». В спальне у Александры висит та же самая иконка Казанской Божьей Матери, что висела когда-то у них с мамой в «дворницкой».

Судьба ее и Ксениных детей и внуков сложилась по-разному, как будто нарочно демонстрируя весь социальный срез нового общества.

В 1968 году у Екатерины и Тадеуша родилась дочь, которую назвали Анной в честь ее прабабушки Анны Карповны. В связи с рождением внучки Александра Александровна все-таки заставила молодых перебраться из общежития к ней в квартиру. Прописываться на новом месте жительства Тадеуш категорически отказался. Он

349

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

был не просто «гоноровый» по-польски, но еще

иисключительно упорный и целеустремленный молодой человек.

— Тадька, что за тупость, почему ты не хочешь прописываться? — спрашивала его по наущению матери молодая жена Екатерина.

— Потому что я должен построить свою крышу над твоей, над Аниной и над моей головой сам. Так меня дедушка учил.

Тадеуш воспитывался в Иркутске у деда и бабки, а здоровье его родителей было так подорвано в неволе на каких-то закрытых рудниках, где-то чуть ли не в Монголии, что, родив сына, они через несколько лет умерли один за другим.

Александра Александровна относилась к зятю с неизменным уважением. Когда она кому-нибудь рассказывала по дружбе о том, что зять не хочет прописываться в ее огромную по тем временам квартиру, те, наслышанные всякого рода баек о провинциалах и провинциалках, женящихся

ивыходящих замуж ради прописки, только недоверчиво цокали языками.

Катя стала врачом терапевтом, зять Тадеуш отличным реаниматором. При этом в свободное от дежурств время Тадеуш подрабатывал тем, что устанавливал сигнализацию на автомобилях. За один день «халтуры» он иногда зарабатывал больше, чем за месяц на основной работе. Он был не только упорным и работящим, но еще и ловким парнем, и в середине семидесятых годов все-таки купил кооперативную квартиру на тогдашней окраине Москвы в Ясенево. Туда он и прописался.

Маркиз совсем одряхлел и с трудом выходил на улицу. Скоро его не стало. Александра Александровна теперь жила в огромной квартире

350