Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

AV E M A R I A

— Графиню Марию Мерзловскую, — так же шепотом был ответ.

Все остальное совершалось как во сне. Крепко ухватив за руку внучку, Александра нашла возможность протиснуться к открытому гробу и священнику в белых парчовых одеждах — епитрахили и фелони, расшитых золотыми и серебряными крестами и восьмиконечными звездами.

В полированном гробу из красного дерева лежала маленькая фигурка в бумажном венчике на лбу. Точно так же лежала когда-то на отпевании, но не в таком массивном гробу ее мать Анна Карповна. Если бы даже Александре и не сказали, что это ее сестра, она все равно узнала бы Марию безошибочно, до того похожа была она сейчас на мать. Как и когда-то у Анны Карповны, лицо ее старшей дочери Марии было ясное, разглаженное, помолодевшее на много лет, только очень маленькое… и когда отсветы горящих свечей, отражаясь от иконостаса и от расшитых серебром и золотом одежд архиерея падали на ее лицо, то казалось, что его освещала доверчивая детская улыбка.

Отпевание было полным с многими песнопениями, молитвословиями, с чтением Священного писания и пением стихир.

Никто не скажет, слышала ли все это Мария?.. Чувствовала ли каким-то пока непостижимым образом, что над ней склонилась младшая сестра Александра и мать в облике ее правнучки Анны?..

Никто этого не скажет. Известно лишь то, что душа Марии пока находилась здесь, в храме, в пределе земном. Находилась и, возможно, внимала всему происходящему с благодарной

371

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

радостью: и за достойное отпевание, и за нечаянную встречу с родными.

Архиерей наконец прочел разрешительную молитву. Раба Божия Мария освобождалась от грехов вольных или невольных и примиренная с богом и людьми отпускалась в загробную жизнь.

Чтобы для всех скорбящих у гроба прощание было весомее и нагляднее, полагалось комунибудь из родных вложить листок с текстом молитвы в правую руку усопшей.

Владыка знал, что у Марии нет, и не может быть здесь никого из родных, но все-таки он почему-то спросил:

— Родные есть?

— Есть, — раздалось в полной тишине. —

Ямладшая сестра Александра.

Судивлением взглянув на Александру, седобородый архиерей на секунду замешкался, но затем все-таки передал ей листок. Когда-то она вкладывала подобный листок в правую руку матери своей Анны Карповны, такой опыт не забывается. Взяв кисть правой руки сестры своей Марии, она вложила в нее молитву, отпускающую в мир иной.

Под пение стихир: «Приидите, последнее целование дадим…» люди стали обходить гроб с телом, прикладываться к иконке Казанской Божьей Матери на груди усопшей и бумажному венчику на ее лбу, с поклоном просить прощения за вольные и невольные обиды.

Простились с Марией и сестра ее Александра, и внучка ее сестры Анна, так похожая на их незабвенную маму Анну Карповну.

Наконец, лицо Марии закрыли покрывалом, и архиерей посыпал широким крестом на тело

372

AV E M A R I A

землю, переданную ему старостой бизертинского храма Александра Невского Анастасией Ман- штейн-Ширинской — русскую землю, которую привезли ей недавно из Севастополя моряки Российского Черноморского военного флота.

Посыпая здесь, в Тунизии, русскую землю на тело усопшей русской женщины, Владыка произнес, как и было положено: «Господня земля и исполнение ея вселенная и вси, живущие на ней».

Оказывается, не зря сказала однажды Марии геронтесса Гавриилия: «Мир слишком мал для тех, кому есть воля Божия встретиться».

Амежду тем, солнце поднималось все выше

иприпекало все горячей. Асфальт на дороге начинал кое-где плавиться, наполняя округу запахами смолы и мазута. Белесое зыбкое марево дрожало в створе широкой улицы, на которой стояла в Тунисе церковь Воскресения Христова, так похожая на русскую церковь Покрова-на-Нерли.

Подъехал сверкающий черным лаком автомобиль — катафалк. Церковный сторож Али в форме капрала Иностранного легиона стал показывать водителю, как лучше припарковать машину. Из арочных дверей храма уже выходили люди, освобождая дорогу выносящим гроб с телом Марии в последний путь.

Мальчик у гостиницы продал последние два кулечка желтоватых цветов жасмина двум стареньким американкам в лиловых букольках

ипобежал за новой партией товара. Пробегая вприпрыжку по боковой улочке мимо сидящего на тротуаре нищего, закутанного с головы до ног в иссиня-черный плащ с капюшоном, мальчик ловко бросил в его розоватую, похожую на морскую раковину ладонь монету достоинством

373

В СВОЕМ ПЛЕНУ

Мы тоже русские, но другие.

Вацлав Михальский Храм Согласия

Они — другие! А я хочу своего.

Вацлав Михальский Одинокому везде пустыня

Сразу объясню словосочетание, поставленное в заголовок: оно — не плод моих индивидуальных художественных потуг, а неофициальный полутермин, имевший хождение в первое послевоенное десятилетие, когда не умерла еще надежда, что солдаты, канувшие «без вести», вернутся из немецкого плена (эта надежда умерла в 1955 году, когда Аденауэр и Хрущев «разменяли» последних военнопленных).

Все это десятилетие рядом с «немецким пленом» шелестело шепотом произносимое, незаконное:

— Их еще в своем плену много… Это был тоже плен, неотвратимый и смер-

тельный, и все-таки загадочным образом — «свой».

375

ЛЕВ АННИНСКИЙ

Литературе долго не позволяли приоткрыть завесу секретности и над тем, и над этим пленом. Но к 60-м годам — разрешилось. Немецкий плен вернул в наше сознание Шолохов «Судьбой человека». Свой плен — Солженицын, который это шелестящее словосочетание упразднил, заменил литым: ГУЛАГ.

И то, и другое к середине 60-х годов можно было осмыслять. Но порознь. А загадка таилась в том, чтобы осмыслить их в единстве, в общем истоке, в паре или, как сказали бы летчики, в спарке.

Близок был к такому осмыслению Гроссман, но ему быстро объяснили, что подобные раздумья наш народ выдержит не ранее чем через пару сотен лет, — и роман «Жизнь и судьба» запретили.

А в эту самую пору в далеком от столичных страхов Дагестане уперся в вышеозначенную загадку молодой русский прозаик с польским именем: Вацлав Михальский и буквально спрессовал оба плана (оба плена): плен германский и плен советский, заставив своего героя бежать и оттуда, и отсюда, потерять при этом имя (то ли он Адам, то ли Алексей), потерять ногу (вместо нее — деревянная культяшка), — чем подсказано было и название романа (вышедшего в 1967 году в Махачкале и только двадцать лет спустя в Москве — им Михальский открыл первое свое «Избранное») — «17 левых сапог».

Интересно, предчувствовал ли двадцатипятилетний махачкалинец, что отыграется этот сапог сорок лет спустя в романе «Одинокому везде пустыня», когда сгинет от прямого попадания немецкого снаряда молодой хирург по имени Адам и останется его вдове Сашеньке от суженого один сапог…

376

ВСВОЕМ ПЛЕНУ

Афотокарточки, рассеянные взрывом и влипшие в края воронки, срифмуются с тем, как старшая сестра Сашеньки Мария в далеком и «мирном» Марселе, сходя с ума от одиночества, «с истерическим хохотом упав на огромную кровать», заметит на одеяле разбросанные листки…

И чужое имя — лейтмотив: страшно человеку открыться, и носит он — среди своих! — псевдоимя, спасительное проклятое клеймо…

На лейтмотивах строит Вацлав Михальский не только каждое произведение — лейтмотивами пронизана вся многолетняя толща его работы: в первых книгах предсказана и обозначена та загадка, над которой ему суждено биться всю жизнь.

Загадка, в плену которой находится человек, — это угроза, но не нависающая извне, а исходящая «изнутри», может, от собственной души, и уж точно — от «своих».

Вроде бы мирное послевоенное детство, теплый южный город между горой и морем, заросшие развалины старого аула на улицах Клары Цеткин, Карла Либкнехта и Розы Люксембург, сезонные ветры «Иван» и «Магомет», овеивающие лица Гаджи и Зухры, Ахмета и Ахата, Ганночки

иАдильки… «Адилька, ты кто? — Белорусская татарка»…

И вдруг из этого райского танцевания — удар в переносье, сокрушительный, подло усиленный свинчаткой… Ты оседаешь на пол, а ударивший уже убежал, и кто он — никогда не станет известно.

Ане сокрушат переносье — так поскользнешься на родном предательском мелководье, насмерть разобьешься — затылком о торчащий из песчаного дна якорь.

Не смеются герои раннего Михальского, вернее, глаза у них не смеются; глаза — «цвета запек-

377

ЛЕВ АННИНСКИЙ

шейся крови». У праздничной гирлянды — «цвет ужаса». В чеховско-ялтинской благодати отпускни- кам-экскурсантам внезапно вспоминается Камю:

«Жизнь — ложь, и она вечна». Экзистенциальный тупик?

Начинается литературный путь Михальского с «Баллады о старом оружии», где старуха-горянка отправляется на фронт, чтобы вручить солдатусыну дедово ружье — это написано за два года до того, как триумфально прошел по экранам «Отец солдата» Резо Чхеидзе1, — с тем еще отличием, что старая Патимат у Михальского изначально и фатально обречена, хотя героику Отечественной войны ее фигура, конечно, своим простодушием подкрепляет.

А упирается этот литературный путь в тот самый вопрос, который изначально укутан в туман: откуда зло? Или в людях непременно должен быть довесок неосознанной мерзости ко всем их осознанным добродетелям?

Молния войны может обозначить выход. Или безвыходность. Теплый южный городок будет испепелен огнем пустыни. Или выдержит. Веселый ералаш интернационала будет расколот войной. Или выдержит. Россия сгорит. Или выдержит.

Закончим, однако, с национальным вопросом. Тем более что Михальский все время «незаметно» поддразнивает нас на этот счет. Появляется, например, на первой же странице романа

1  Интересно, как сложилась бы судьба Вацлава Михальского, если бы в ту пору какой-нибудь умелый режиссер снял по его первой повести фильм «Мать солдата»?

Впрочем, ничто не потеряно: романы Михальского «кинематографичны» — и по динамике действия, и по разработке характеров (особенно женских).

378

В СВОЕМ ПЛЕНУ

«Одинокому везде пустыня» завхоз больницы, переобмундированный по военному времени в замначгоспиталя по тылу. Зовут его Ираклий Соломонович. Но если вы настроились очередной раз позубоскалить на тему «дружбы народов», то напрасно. Фамилия Ираклия Соломоновича — Горшков, и играет этот лихой снабженец по ходу романа весьма серьезную и сюжетно необходимую роль. Если вы попутно поймали в этом персонаже отблеск еврейского анекдота, то это вы поймали,

аавтор чужд желанию вас развлечь и прячет свой юмор «в уголках рта» — мысли его по национальному вопросу весьма серьезны.

Среди народов, втянутых в историческую карусель, его особое внимание вызывают поляки, украинцы, французы, немцы и, понятно, русские.

Особый разговор — об арабах, описанных с большим тактом и замечательным знанием дела, — но это и впрямь особый разговор, требующий другой статьи.

Вернемся к полякам.

Поляков Михальский высматривает и опознает в любой ситуации. По имени. По отказу от имени. По горькому ощущению, что чужое дано,

асвое запрятано. Кости прадедов разбросаны по миру и в Западной Европе, и в России — «дважды на чужбине лежит одинокий юноша, никогда не видевший свою милую Польшу». Это — в век царских войн с горцами. А в век Катыни? «Когда я не буду нужен, меня ликвидируют, но пока что я нужен». Польский тип реакции — гордость, с какой приемлется нечеловеческий жребий. Достоинство в беде. Упрямая память. Дальний потомок шляхтича, сосланного на Кавказ после очередного варшавского восстания, русейший писатель, в жилах которого давно уже больше казачьей кро-

379

ЛЕВ АННИНСКИЙ

ви, донской или кубанской, чем польской, — имя свое бережет ревностно: Вацлав Вацлавович. И эта черта Михальского вызывает у меня уважение.

Сюжет украинский. Может показаться пародией на современную незалежность: уборщица живет в Москве, но русского языка не знает и знать не хочет — объясняется исключительно на мове. Дочка ее — Саша Галушко — ученица медицинской школы — находит, что это даже выгодно: в школе много парней и девушек с украинскими фамилиями, гораздо более веселыми, чем ее. «Например, Перебийнос, Макитра, Нетудыручка… Как правило, это дети наехавших в Москву с Украины по временному найму… разнорабочих».

Опять-таки: не поддавайтесь анекдотическому отблеску этой «макитры». Дело серьезно! Украина прикрывает Россию. Сашенька — никакая не дочь разнорабочей, она дочь адмирала, уничтоженного советской властью, и мать ее — никакая не уборщица Ганна Галушко, а графиня Анна Мерзловская, знающая, что, если она произнесет хоть фразу порусски, стукачи и слухачи по выговору вычислят в ней классового недобитка, и Сашенька сменит медицинскую школу на Карлаг.

Сестре ее Машеньке такая участь не грозит: заброшенная судьбой в Тунис, она с честью носит свою родовую фамилию: Мерзловская — в глазах французов это еще и повышает ее престиж.

Общей оценки французского национального характера в период между двумя мировыми войнами Михальский, похоже, избегает. Что-то отважное и стеклянно-хрупкое… Словно махнув рукой, Михальский замечает: вы, мол, и сами все знаете. Иногда кажется, что за всех французов отдувается опереточная красотка, ставшая губернаторшей, у нее на все один ответ: «О-ля-ля!». А передана тра-

380