Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

AV E M A R I A

итот же вариант, и можно было легко «сдувать»: одна голова хорошо, а две лучше.

Ксения оберегала своего мужа Адама от домашних дел и всякой, как она говорила, «мелочовки». Нужно сказать, по справедливости оберегала. Адам был очень востребованный хирург и работал много. Так много, что дома бывал рад месту и засыпал на ходу. Его ценили коллеги, говорили, что он в своего отца, которого они помнили и чтили. Иногда Адам Сигизмундович выезжал в горы к больным, не подлежавшим транспортировке,

иделал там все, что мог, а мог он многое. Служба в военно-полевом госпитале у линии фронта

иврачевание на серном руднике в неволе дали ему неоценимый профессиональный опыт, приучили работать в некомфортных условиях, если сказать о них очень мягко.

Сейчас постоянным местом работы Адама Сигизмундовича был бывший военный госпиталь (в войну в этом городе располагалось несколько крупных госпиталей), переименованный в горбольницу № 7. Адама Сигизмундовича часто приглашали на консилиумы в другие больницы, которых в городе, считая ведомственные, было больше десятка. Сведения о том, что он работал ассистентом самого Папикова, дошли до всех в его профессии, и это имело свое влияние.

Как врач Адам был человек безотказный, эту науку ему еще родной отец преподал, но, конечно, у него были свои предпочтения. Например, с особым интересом он откликался на приглашения профессора Центральной клинической больницы Николая Артемовича. И потому, что тот сам был классный хирург, и потому, что на обширной усадьбе больницы росло много деревьев и кустарников,

181

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

все аллеи и аллейки парка радовали глаз чистотой, и бывать там, особенно в жару, было приятно.

Однажды летом, когда они с Николаем Артемовичем шли по тенистой центральной аллее к главному корпусу, им навстречу попался старик на деревянной култышке и с ним орава мальчишек примерно от семи до двенадцати лет.

Сняв с головы фуражку с надорванным лакированным козырьком, старик поклонился Николаю Артемовичу.

— Да, да, привет! На рыбалку? — походя, спросил старика Николай Артемович.

Старик утвердительно кивнул, с тем они и разошлись, едва приостановившись.

— Между прочим, ваш тезка, тоже Адам — ночной больничный сторож. — Николай Артемович не знал фамилию сторожа Адама, ее помнили разве что в больничной бухгалтерии.

— Да? Мой тезка? — Адам Сигизмундович обернулся. Но увидел только сивый затылок сторожа и пожалел, что даже мельком не взглянул в его лицо. — Надо как-нибудь познакомиться.

— Познакомиться — это пожалуйста, — сказал Николай Артемович, — старик только на вид простоват, а что-то в нем есть. Не зря его обожают мальчишки соседних улиц, так и толкутся около него.

— Дети народ чуткий, — сказал Адам Сигизмундович и еще раз обернулся, надеясь на свою дальнозоркость, но теперь не увидел и сивого затылка. Старик надел фуражку, и на виду осталась только узкая полоска седых волос. Полоска была очень ровная, видно, старик совсем недавно посетил парикмахерскую или исхитрился постричься сам и выбрить по-стариковски тонкую, загорелую шею. Сторож был весьма опрятный,

182

AV E M A R I A

ихотя Адам Сигизмундович и не обратил на него пристального внимания, но эту его опрятность как-то отметил, может быть, потому, что она соответствовала общей чистоте и ухоженности больничной усадьбы.

Имя Адам в здешних краях никому не резало слух. Так называли своих сыновей и коренные жители мусульмане, и католики, появившиеся тут в первой четверти XIX века. До советской власти были в этом совсем небольшом тогда городе

имечеть, и православная церковь, и синагога,

икостел.

XXII

Уних в Николаеве, в дальнем от дома конце большого двора, рос старый пирамидальный тополь. Он был не просто старый, а, можно сказать, доживающий свой век в привычном одиночестве. В некоторых местах его мощного высокого ствола мертвенно-серая кора вспучилась, а кое-где даже облетела, и эти гладкие, чуть потемневшие от дождей проплешины поблескивали на солнце, как костяные. На многих ветках перестали расти листья, и они сиротливо торчали вверх голыми прутьями.

Двор в той стороне был пустынный, с островками невысокого белесого бурьяна на песчаной почве, и во второй половине знойного дня, а особенно ближе к закату, старый тополь отбрасывал такую отрадную, такую молодую тень, как будто хотел напомнить о тех временах, когда крона его была сплошь покрыта листьями, а ствол напоен жизненной силою. Тень проходила через всю графскую усадьбу, словно отделяя настоящее от того, что уже свершилось и перешагнуло за эту

183

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

самую тень куда-то в вечность. Когда дула моряна, пока еще живые листья тополя трепетали на ветру, и тень как бы струилась и жила вместе с деревом.

На шестом десятке лет на Лазурном Берегу Франции Марии Александровне в первый, но не

впоследний раз в жизни приснился сон с этим знакомым ей с детства усыхающим тополем, со струящейся тенью от него, с чертой, за которую уходили смутно видимые ею толпы: женщины, мужчины, дети, старики, старухи и совсем крохотные младенцы в белых пелеринках безгрешия, как бы уплывающие над толпой по воздуху. Все они уходили за тень медленно-медленно, как это только и бывает во сне, медленно, но неумолимо.

Сон был неясный, не в фокусе, но она различила среди уходящих и свою няню бабу Клаву, и своего отца с его бритым затылком, и своего крестного, адмирала Герасимова, и его жену, а ее крестную мать Глафиру Петровну, на похоронах которой простудился маленький синеглазый кадет, кажется Алеша… Он лежал в гробу такой маленький, такой худенький, с прозрачным личиком… Перед смертью звал маму… если она была жива там, в России, то не могла не слышать его предсмертный шепот. Его хоронили в погожий день африканской зимы, а ночью безумствовали ливень и ветер, крыша над их бараком грохотала полуоторванными досками и кусками железа. Доски и жесть, казалось, будут вечно греметь над головой, и ей, Марии, было так страшно лежать

вотгородке на своем узком топчанчике, и она казалась себе такой жалкой, такой одинокой, что хотелось плакать, а слез не было, только ком

вгорле и саднящая боль в груди.

Иеще она увидела в толпе уходящих за черту своего благодетеля банкира Жака, своего мужа

184

AV E M A R I A

Антуана, Улю и многих других, в том числе почемуто господина Хаджибека. Она искала себя в этой толпе, так похожей на ту, что унесла ее когда-то за море с пирса Севастопольской бухты. Она искала себя в толпе уходящих напряженно, очень внимательно, но не нашла. Не увидела она там ни своей матери Анны Карповны, ни своей сестры Александры, что ее очень порадовало и во сне, и после того, как она проснулась.

Но все-таки Мария Александровна пробудилась ото сна с тяжелым чувством опасности. «Зря говорят: уходит время, — подумала она, нашаривая ногами прикроватные шлепанцы. — Не время уходит. Уходим мы. А время — величина постоянная, похожая в чем-то на старый тополь, который, отбрасывая тень, лишь обозначает черту, за которую уходят все и вся».

Втот же день пришло из Тунизии письмо от доктора Франсуа, который поехал туда ненадолго проведать своих друзей туарегов и повстречаться

сарабистами из знаменитого тунисского университета Зейтуна1.

Доктор Франсуа передавал Марии Александровне приветы от общих знакомых, писал, что церковь Воскресения Христова, на строительство которой внесла свою лепту и Мария Александровна, чудо как хороша, писал, что улица, на которой стоит православная церковь, носит имя президента Бургиба, что на этой же улице помещаются также мечеть, синагога и католический храм. В конце письма доктор сообщал, что умер банкир Хаджибек, в подробности по этому поводу он не вдавался.

Втот же день Мария Александровна поехала на автомобиле в ближайший город и дала четыре

1  Олива (араб.).

185

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

телеграммы соболезнования: Хадиже, Фатиме и ее сыновьям Мусе и Сулейману.

XXIII

Он любил эти пристанционные запахи угольной гари и пропитанных мазутом шпал, обоняя их, сразу думалось о дальней дороге, о попутчиках,

онечаянных встречах и, как ни странно, о вечном. Маленькие надежды на скоротечные житейские радости были прямо связаны с предстоящим движением из одной реальности в другую и никак не перечеркивали большую неясную мысль

овечном, то есть о жизни, любви и смерти. Эта ускользающая в суете мысль как бы всплывала

всознании сама по себе и снова уходила на дно, наверное, в те глубины, что принято у людей называть подсознанием.

Ни Ксении, ни детям Адам Сигизмундович не разрешил проводить себя на вокзал. Поезд в Москву уходил поздним вечером, и возвращаться по едва освещенным январским улицам было небезопасно. Но все равно они его чуть-чуть проводили, до болтающейся на одной петле единственной створки железных ворот, обозначающих выход со двора их четырехэтажного кирпичного, оштукатуренного дома на горе. Как же было не проводить отца семейства, все-таки он уезжал от них четверых в первый раз. А усадил Адама Сигизмундовича на поезд его ассистент — молодой талантливый хирург, красивый, голубоглазый, светло-русый парень одной из местных национальностей, чьи прапредки восходили еще к половцам.

Звучно лязгая буферными тарелками, поезд несколько раз дернулся и, наконец, тронулся

впуть. Проводница, — не скупясь напудренная

186

AV E M A R I A

инапомаженная, черноглазая крашеная блондинка в белой капроновой рубашке с длинными рукавами, в темно-синих юбке и форменной жилетке, грудастая, веселая, пышущая еще нерастраченным здоровьем, — намеревалась закрыть площадку над ступеньками в тамбур, но в это время вагон догнал молодой мужчина в съехавшей набок кепке-аэро- дроме и с потертым фибровым чемоданом, перевязанным толстой бечевкой.

— Эй, нэт закиривай! Нэт закиривай! — отчаянно закричал он проводнице.

— Подумаешь, прынцесс какой, и так запрыгнешь! — насмешливо прокричала ему в ответ проводница, но все-таки не только не закрыла площадку, но даже помогла пассажиру влезть в тамбур.

Ставший свидетелем этой сценки Адам Сигизмундович с улыбкой подумал о том, как по-женски повела себя проводница: сказала одно, а сделала прямо противоположное. Стоя в глубине тамбура

ислегка покачивая ладошкой над головой, он ждал, пока поезд войдет в знакомую ему еще со студенческих лет небольшую дугу в конце перрона

ивежливо и энергично машущий ему в знак прощания ассистент, наконец, выпадет из поля зрения. Поезд вошел в дугу, ассистент исчез, остались только подслеповатые желтые огни пакгаузов. Адам с облегчением шагнул из тамбура в вагон

ипошел к своему купе. Он с уважением и симпатией относился к врачам коренных национальностей Дагестана. Как правило, это были люди упорные, умные, цепкие, нередко талантливые, стремящиеся к познанию, как говорил про таких коллег Папиков: «способные к обучению». В его устах это была высокая похвала. Он и Адаму сказал еще в Ашхабаде: «А вы, Домбровский, способны к обучению». Если бы эти слова исходили не от

187

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Папикова, а от человека и мастера меньшего масштаба, то они могли показаться и надменными,

игрубыми, и еще бог весть какими. Но когда такое говорил сам Папиков — это воспринималось как безоговорочная похвала. Конечно, в свои слова о способности к обучению он вкладывал, прежде всего, способность к постижению тончайших

исложнейших приемов и навыков в хирургии — странной профессии, где живой человек призван резать других живых людей ради того, чтобы они остались живы и, по возможности, здоровы.

Купе пустовало, но Адам все равно решил расположиться на верхней полке. Так было ему привычней еще со студенческих лет, когда он два, а то и три и четыре раза в год ездил в свой институт в Ростов-на-Дону и возвращался домой. А пока, присев на нижнюю полку по ходу поезда и глядя в летящую в окошке мглу, он все еще думал о пристанционном перроне, о запахе угольной гари и мазутных шпал, о тусклых огнях пакгаузов, оставшихся позади, об отчаянно накрашенной, напудренной, надушенной духами «Красная Москва»1 и полной сил проводнице, о своем молодом и красивом ассистенте.

«Как он смотрел на Ксению?! Прямо ел ее

глазами. Но она сделала вид, что не только не замечает этого жадного его взгляда, но вообще не

1  Первоначально духи «Красная Москва» назывались «Букет императрицы», и создал их российский парфюмер Генрих Брокар к трехсотлетию Дома Романовых в 1913 году, за что и был пожалован званием поставщика Высочайшего двора Его Императорского Величества. Как известно, попользоваться этим почетным и выгодным званием парфюмер как следует не успел.

188

AV E M A R I A

видит ассистента в упор. Талантливая женщина, иначе не скажешь…»

Адам знал, что про таких, как его жена, в народе говорят — «манкая», то есть невольно приманивающая, манящая. А люди образованные называют это качество шармом. В школе Адам учил французский и помнил, что одно из значений понятия шарм — колдовство, околдовывание.

О Ксении Адам подумал с удовольствием. Как выражался когда-то на войне начальник его ППГ третьей линии К.К.Грищук: «Я об этой женщине всегда говорю с аппетитом». Кстати, где сейчас этот К.К.Грищук — врач ухо-горло-нос, на том или на этом свете? Да, о Ксении он подумал с удовольствием, а об ассистенте без удовольствия, хотя и без опаски.

Ассистент и Ксения стояли тогда в ярко освещенном коридоре, а Адам — в глубине темной комнаты, и они не видели тогда, что он их видит, иначе Адаму пришлось бы кое-что сказать аспиранту, а так можно было считать, что ничего не было. Адам хорошо знал, что Ксения не позволяет за собой ухаживать. Как она говорит: «Я сразу ставлю мужчинку на место, чтоб у него не было сомнений и тягостных раздумий». И, что забавно, эти самые мужчинки не только не обижаются на нее, но даже почитают. К двадцати восьми годам Ксения расцвела дивно. Сохранив изящество фигуры, она чуть-чуть пополнела и при этом в ее походке и в каждом движении, откуда ни возьмись, появилась прямо-таки царственная стать, так что Адам глазам своим не верил. Наверное, на нее так сильно повлияло рождение Глаши и тот факт, что все трое детей были при ней. Три ребенка в семье — это всегда убедительно. При этом Ксения и за словом в карман не лезла, а отбривала ухаже-

189

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

ров и комплиментщиков так ловко, что им ничего не оставалось делать, как посмеяться вместе с нею.

Они с Адамом были красивая пара, и оба пользовались тотальным успехом. Те, кто видел их вместе, да еще с тремя детьми, обычно только цокали языком или говорили печально и едва слышно: «М-да!» Красота всегда будит в душе печаль, не жалость, не зависть, не злобу, а именно печаль какого-то высшего свойства, ту, что не выразить словами, да и зачем здесь слова, когда и так все совершенно непостижимо и в то же время так понятно всякому человеку, независимо от того, бедный он или богатый, умный или не очень, красивый или нет, молодой или совсем старый.

От той худенькой испуганной девочки-жен- щины в плюшевом салопе с материнского плеча,

внитяных чулках в резинку и юбке от школьной формы давно и следа не осталось. Ксения выросла уверенной в себе, крепкой женщиной-матерью, женщиной-хозяйкой, женщиной-возлюбленной, к редкому счастью, своего собственного мужа. А царственную стать и поступь ей подарила Александра Первая, как звала ее про себя Ксения, ведь была еще ее дочь — Александра Вторая. Однажды, когда Ксения только что поступила в Московский университет, еще задолго до появления Адама, Александра вдруг разразилась целым монологом

вадрес Ксении.

— Запомни и заруби себе на своем хорошеньком носу: нет некрасивых женщин, бывают только женщины с плохой кожей и плохой походкой. Так говорила, царство ей небесное, мой тренер по акробатике Матильда Ивановна. А она была из потомственных цирковых акробаток, она знала, что говорила. Кожей тебя бог не обидел, пожаловал прямо-таки лилейную. Такая кожа, как у тебя, на-

190