Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

AV E M A R I A

зывается «королевской»; это я так, для сведения. Шея у тебя высокая, красивая, гладкая, без единого намека на складки. Плечи узкие, покатые, как с портретов женщин XIX века, а при твоей высокой груди это очень хорошо смотрится. И ноги вполне приличные, и бедра развитые, и улыбаться можешь хоть до ушей при твоих жемчужных зубах. Но как ты ходишь?! Это же умора! Кто тебя научил семенить? Зачем? Ты что ходишь, как спутанная? Да еще при этом сутулишься, кошмар! А руки? Почему ты держишь руки по швам? Ты что, солдат на параде или красивая, свободная женщина?!

Ксения даже расплакалась от обрисованной Александрой картины.

— Не распускай нюни, — полуобняла ее Александра. — Мы с Матильдой Ивановной и не таких выучивали ходить. Я дам тебе несколько уроков, и если ты будешь держаться моих правил неукоснительно, то через год пойдешь прилично, еще через два-три года совсем хорошо, а если у тебя хватит упорства и желания, то отлично. Так что любой мужчинка посмотрит на тебя и скажет: «Вот это идет женщина!»

— Я буду ходить, как ты, что ли? — сквозь слезы недоверчиво спросила Ксения.

— Обязательно. А может, и лучше. Объективно у тебя лучше данные, чем у меня, и ты моложе на десять лет. Будешь учиться?

— Б-б-буду, — всхлипывая, согласилась Ксения, — а тебе не жалко меня учить?

— Не жалко, — засмеялась Александра, — наверное, потому что я дура.

— Мне стыдно, но я бы тебя, наверное, не учила, — тихо сказала Ксения.

— А может, и не потому, что дура, а потому, что слишком многим закрыла глаза.

191

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Зачем ты им глаза закрывала? — удивилась Ксения.

— Порядок такой. Когда человек умирает, полагается закрыть ему глаза. И на фронте, и после войны, я ведь хирург…

— А-а, извини, это я дура, сразу не поняла. — Да, лучше этого и не знать, я так, сболтнула

лишнее, — сказала Александра. — Это мне по документам еще нет тридцати, а на самом деле лет триста, а может, четыреста.

В эту минуту в «дворницкую» вошла Анна Карповна, и разговор сам собою перетек в другое русло.

А словцо «мужчинка» Ксения переняла у Александры. Она вообще жадно перенимала у нее все, что могла. А когда узнала, что Александра собирается защищать диссертацию, то тут же решила последовать ее примеру и вообще не отставать от нее ни на шаг. Так что в том, что Ксения Алексеевна Половинкина стала профессором биологии, была прямая заслуга профессора медицины Александры Александровны Домбровской. Но до этих времен им еще нужно было работать и работать, что, впрочем, обе они умели делать самым наилучшим образом.

Миновав море с правой стороны и горы — с левой, поезд набрал ход и вышел в открытую черную степь без единого огонька. Пришла благоухающая «Красной Москвой» и пудрой «Сирень» проводница, взяла у Адама билет и сунула его в дерматиновую перекидную сумочку со многими ячейками. Потом проводница принесла чуть влажную постель за рубль и спросила у Адама о том, чего вечером, при отходе поезда, пассажирам не полагалось:

192

AV E M A R I A

— Чаю будете? А то могу вскипятить? С мармалатом. И печенюшки есть.

— Спасибо, не хочется, — вежливо, но достаточно сухо ответил Адам, понимая, что он явно приглянулся проводнице в боевой раскраске.

Когда она ушла, Адам задвинул дверь купе и открыл свой чемодан, чтобы переодеться в классический по тем временам наряд пассажира спального вагона — в темно-синий тренировочный хлопчатобумажный костюм за три рубля и в прикроватные шлепанцы.

Копаясь в чемодане, он с удовольствием отметил, как аккуратно уложила все Ксения, вспомнил, как возник их разговор о поездке. Возник, потому что он не хотел ей об этом говорить, надеясь, что пойдет в республиканское Министерство здравоохранения и откажется о поездки под тем предлогом, что слишком много работы.

— Нет, — сказали ему в министерстве, — вам давно полагается высшая категория, а вы до сих пор врач первой категории. Сам министр сказал, что такой хирург, как вы, не может не иметь высшей категории. А без курсов повышения квалификации ее нельзя присвоить. Извините, но придется ехать.

И в тот же вечер Адам, наконец, вынул из внутреннего кармана пиджака направление, пролежавшее там с конца декабря, и показал его жене.

Он знал, что Ксения бывает непредсказуема, но все-таки не думал, что до такой степени.

— Класс! — восторженно закричала Ксения, чмокнула Адама в щеку и тут же обратилась к детям, бывшим в соседней комнате: — Дети! Дети! Папа едет в Москву! Дети, думайте о гостинцах!

Александра, Адам и Глафира тут же облепили отца.

193

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Папа, ура! — Ура!

— Замечательно! — не умолкала Ксения. — Как я рада! Давно пора!

— Я не хотел, — смущенно сказал Адам, — но только так можно получить высшую категорию. Они настояли.

— И правильно сделали, молодцы! — восторженно глядя Адаму глаза в глаза, продолжала Ксения, потихоньку отлепляя Глафиру Адамовну от колена отца. — Давно пора. И обязательно сходи в институт к Папикову, он снова в силе.

— Да, да, наверное, — пробормотал Адам, невольно отводя глаза. Хоть чувства у него были

ине такие тонкие, какие бывают у женщин, но все же он сознавал, что за шелухой всех этих Ксениных восторгов стоит Александра. Говоря языком фронтовых сводок, едва получив информацию, Ксения смогла мгновенно переформировать свои силы и перешла не к обороне, а к контрнаступлению. И самое поразительное, что ни в голосе, ни в сиянии ее глаз, ни в едином движении не было

инамека на фальшь. Как сказал бы Ираклий Соломонович: «Все было на чистом сливочном масле». Нет, она была не великая артистка, а женщина — мать троих детей, любящая, полная сил и возможностей, женщина быстрого ума и решительных действий. Ей было что защищать.

Дети ушли в свою комнату обсудить новую данность.

— Может, разыщу Семечкина.

— Скорей всего. Но ты и Александру не забудь навестить, большой привет и ей, и ее маме Анне Карповне. Они такие хорошие люди. И приодеть тебя надо, а то в гости пригласят, а у нее муж генерал.

194

AV E M A R I A

К поездке в Москву Адаму сшили темно-серый бостоновый костюм. Так называлась шерсть высшего качества — «бостон», наверное, по имени американского города Бостон. Нужно сказать, что жили Адам и Ксения не бедно. Во-первых, на всем готовом, оставшемся от родителей Адама, а вовторых, потому что его профессия была очень животрепещущей для тех, кто с ним сталкивался по делу, и слава его в республике была велика сама по себе, да еще коллеги не забывали о том, что он работал с самим Папиковым. Нет, речь не о взятках, он их, конечно же, не брал, в те времена лечить за деньги считалось оскорбительным, прежде всего для тех, кто лечит. И с благодарственными подношениями никто к Адаму не приближался на пушечный выстрел. Зато приближались к Ксении. Что-то благодарные родственники больных навязывали ей по так называемым «твердым ценам», которые были ниже реальных в несколько раз, а что-то оставляли инкогнито у дверей квартиры: то ящик, то мешок с фруктами, овощами, балыком, то трехлитровые баллоны черной икры. Нужно заметить, что люди коренных национальностей ни черную икру, ни балык сами не ели, и не потому, что это было не по карману, а потому, что есть икру или рыбу было среди них просто не принято, особенно это касалось людей простых, не удрученных образованностью или должностями. Все эти дары Ксения в основном раздавала соседям, чему те бывали очень рады; командовала раздачей обычно соседка из квартиры напротив тетя Рая.

Например, с новым костюмом Адама случилась следующая история. В разговоре со своей портнихой тетей Зоей Ксения обмолвилась, что Адаму нужно срочно сшить костюм.

195

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Так что же он к дяде Рафику не обратится, он же его оперировал. Первый мужской портной

вгороде дядя Рафик — у него сам первый секретарь обкома шьет1.

— Потому и не может, что оперировал, вы же моего мужа знаете.

— А-а, ну да, конечно, в этом смысле, да, — замяла разговор портниха тетя Зоя, исключительно талантливо одевавшая Ксению и наравне с дядей Рафиком тоже неоспоримо претендующая на первенство, но по своей, дамской, линии.

Разговор тетя Зоя замяла, но вечером, примерно через час после того, как Адам вернулся домой, в дверь квартиры кто-то поскребся.

На пороге стоял дядя Рафик с метром на шее и со свертком подмышкой.

— Разрешите заходить? — церемонно поклонившись Ксении, спросил худенький, седенький дядя Рафик в маленьких круглых очках на большом носу.

— Заходите, пожалуйста, очень приятно вас видеть, — запела Ксения, сразу смекнувшая, что к чему.

— У меня тут нечаянно остался один не очень плохой отрез, а я слышал — один молодой мужчина уезжает в Москву и надо быстренько нарисовать ему костюмчик. Адам Сигизмундович, разрешите мерку снять? — Дядя Рафик был один из немногих, правильно выговаривающих отчество Адама. В детстве его учили играть на скрипке, а потом,

всилу сложившихся семейных обстоятельств, отдали в ученики к портному. Но музыку дядя Рафик любил страстно, особенно классическую, и был одним из завсегдатаев местной филармонии.

1  Имеется в виду секретарь областного комитета ВКП(б), по нынешним временам — губернатор.

196

AV E M A R I A

— Ойстрах, говорят, к нам приедет, а вы уезжаете, какая жаль! — снимая с Адама мерку, сказал портной.

— Да, Ойстраха я не слышал, — сказал Адам, — но ничего, Ксения сама сходит.

— Чего это я одна пойду? — воспротивилась Ксения.

— Почему одна — детей возьми. Дядя Рафик, вы поможете им с билетами на Ойстраха?

— Обязательно, — пообещал старый портной, а слово его было крепко.

При советской власти происходило много дурного, но случалось и много хорошего. Например, широко пропагандировалась великая, большая музыка, и большие музыканты первого ряда — Рихтер, Гилельс, Ойстрах и другие в этом роде — концертировали не только в Москве и европейских столицах, а неутомимо ездили по городам и весям необъятного СССР.

На концертах московских знаменитостей

впервом ряду всегда сидела известная в городе косметолог Розалия Семеновна — она занимала два кресла: в одном помещалась ее тучная фигура, а на другом лежали дамская сумочка и китайский веер, которым она иногда обмахивалась. В том же первом ряду сидели и дядя Рафик, и несколько зубных врачей-протезистов, и другие необходимые люди в том мире взаимных услуг, который тогда царил не только в этом городе. Адам Сигизмундович тоже был не из последних нужных людей, но

впервый ряд они с Ксенией никогда не садились, а просили для себя седьмой — сразу после прохода из боковых дверей.

Костюм был сшит за неделю и, несмотря на единственный замер и отсутствие хотя бы одной примерки, сидел на Адаме, как влитой. К костюму

197

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

пришлось шить туфли, это тоже удалось устроить через другого пациента. Известный во всем городе сапожник первой руки Арам Гамлетович сшил замечательно мягкие, теплые и в то же время модельные туфли. А когда Адаму купили еще серое пальто-реглан, вернее, «достали с базы», да светло-серую шляпу, да Ксения еще принарядила его в белую рубашку с галстуком, то результат получился ошеломляющий.

— Папочка, ты у нас самый красивый красавец на всем белом свете! — подвела итог Глафира Адамовна. — Когда я вырасту, я точно на таком дяденьке женюсь!

— Дурочка, выйдешь замуж, — поправила ее старшая сестра Александра.

Вжизни людей многое определяют слова,

аеще большее определяют поступки.

— А это что ты сунула в чемодан?! — возмутился Адам, обнаружив закатанную консервной крышкой литровую банку черной икры.

— Ну как же, Адась? У Александры дочь Катя, а дети очень любят черную икру. Это наши заелись.

Скоро поезд остановился на полустанке Чирюрт. Когда-то, тринадцатилетним, Адам сбегал из дома и дошел до этого полустанка в степи. Причины сбегать из дома не было никакой, если не считать жажду странствий, а это в тринадцать лет очень веская причина. Так что и маленький Адам сбегал в Китай не случайно, получается, что это было у них наследственное, как сказали бы сейчас, генетически предопределенное. До полустанка от города было километров восемнадцать, и, придерживаясь как ориентира железнодорожного полотна, Адам топал себе и топал.

Тогда у всех нормальных людей деньги лежали в тумбочке, и потому, что их было в обрез на житье-

198

AV E M A R I A

бытье, и потому, что так было удобно: надо — взял. Адам взял из тумбочки у матери совсем немного денег, меньше чем третью часть, а из тумбочки у отца — две пачки папирос «Наша марка». До тех пор он не курил, но, выходя на самостоятельный путь, решил попробовать. Попробовал уже далеко, в открытой, пахнущей чабрецом и полынью вольной степи. Он слышал, что пацаны говорили: «Надо затягиваться». Он и затянулся, да так, что аж в затылок стрельнуло, а из глаз посыпались искры и полились слезы. Задохнувшись табачной вонью, он долго отплевывался, а потом выбросил обе пачки папирос в придорожный бурьян и навсегда закончил с курением, даже на фронте не курил.

Дело было летом, неяркое, большое солнце над степью садилось медленно, и было видно вокруг так далеко, что, казалось, и горизонта почти нет, а есть одна бескрайняя даль и воля. В этот день Адам впервые в жизни почувствовал себя один на один с миром, это было поразительное чувство, которое он запомнил на всю жизнь.

Когда стемнело, он стал идти по шпалам, потому что так было гораздо надежнее в потемках. Взошел остророгий месяц «молодик», и Адам подержался за денежки — мама всегда так делала, чтобы деньги водились. Накатанные до блеска рельсы вели вперед и вперед. Иногда проносились товарняки, и Адам сходил со шпал между рельсами в полосу отчуждения. Товарняки обдавали ветром

игрохотом и напоминали о том, что он, Адам, все же не одинок в этом мире, что мир огромный

ивозят по нему всякую всячину из конца в конец, сплошь и рядом одно и то же, только в противоположные стороны. Когда солнце уже зашло, но еще мерцал над землей жемчужный прозрачный

199

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

свет, на глазах Адама прогрохотали два длинных железнодорожных состава с платформами, груженными песком: один — в сторону Баку, а другой — в сторону Ростова.

Он шел долго, ноги устали скакать по шпалам, наконец, замерцали вдали огоньки полустанка, на котором Адам надеялся взять билет до Ростова. И тут, откуда ни возьмись, его окружили огромные волкодавы, так называемые кутанские собаки, охраняющие овец на кутанах — летних пастбищах. Собак было восемь, и они уселись вокруг Адама, застывшего посередине железнодорожного полотна на шпале. Когда-то, где-то он слышал, что главное в таких случаях не двигаться с места, и он не двигался. Минуту, две, три, пять… Сколько прошло еще минут, он не знал и не помнил. Он видел перед собой только добродушные морды огромных кавказских овчарок, способных разорвать его за секунды. Когда он переминался с ноги на ногу, собаки подвигались к нему поближе и чуть слышно рычали. Страха не было, была только леденящая душу скованность. И вдруг он увидел самое страшное: светлый глаз стремительно приближающегося поезда. Колеи было две, но Адаму показалось, что поезд идет именно по его колее, значит, спасенья нет никакого.

— Гхайт! Гхайт! Гхайт! — раздался призывный клич чабана и щелкающий звук бича. Все восемь собак тут же снялись с места и бросились в черную степь. Адам успел сойти на полосу отчуждения, а поезд с железным свистом и грохотом действительно прошел по его колее.

До утра Адам продремал среди нескольких других пассажиров в помещении станции, на скамейке. А когда утром открылось окошко кассы, он тут же попробовал купить билет.

200