Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

AV E M A R I A

Caesar, morituri te salutant» («Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!»). Что касается письменных источников, то эта фраза впервые встречается в «Жизни двенадцати цезарей» Светония. В той части, что посвящена императору Клавдию. И написана она так: «Have imperator, morituri te salutant!» Это было до нашей эры, до христианства. Ave — слово из Карфагена.

— Что ж, значит, сам Бог мне напомнил о Карфагене, — очень довольная объяснениями доктора Франсуа, сказала Мария Александровна. — Значит, не зря купила я эту виллу. Париж хороший город, но там нет моря и посмотреть, кроме неба, не на что.

Доктор Франсуа вышел в отставку в чине полковника, что давало ему вполне приличную пенсию. После войны он уехал из Туниса в метрополию, в марсельский особняк Николь. Так что

стех пор, как Мария с Нюсей переехали на южное побережье, доктор Франсуа нередко навещал их по-соседски. Как правило, он приезжал на виллу Аve Maria внезапно. Поселялся на недельку-дру- гую в специально отведенной для него половине дома и был счастлив общением с Марией и тетей Нюсей, с которой он подружился с первого дня знакомства. Доктор приезжал за рулем ситроена среднего класса и не соглашался с Марией, что ему нужна другая, более комфортабельная и вместительная машина. Он вышел в отставку с правом ношения военной формы при всех знаках отличия и наверняка пользовался бы этим правом, но так похудел в последнее время, что в его старые мундиры вполне можно было бы поместить двух сегодняшних полковников Франсуа. Всю жизнь

сотрочества и до старости доктор Франсуа проходил в военной форме, и гражданская одежда каза-

121

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

лась ему и неудобной, и нелепой, но деваться было некуда: не перешивать же все мундиры, а вдруг он снова поправится? Доктор очень надеялся, что былая стать вернется к нему. А пока он был очень щуплый, с тонкой шеей и несоразмерно большой головой по отношению к его новому телу. При этом, правда, уверял, что чувствует себя очень хорошо, что ему теперь гораздо легче двигаться, чем в прежние времена, и он, как и прежде, по семь-восемь часов в день может заниматься лингвистикой.

— Мне особенно хорошо у вас, Мари, — говорил доктор Франсуа. — Дома мне одиноко. А здесь у вас хорошо: завтрак, обед, ужин.

— Так переезжайте к нам, — предложила както Мария.

— Не могу, — после долгой паузы отвечал доктор. — Бросить похороненную там Клодин? Нет, я и так слишком мало внимания уделял ей при жизни. А теперь сбежать от нее? Нет, не могу.

Втот день, когда не стало Фунтика, случилось нечто мистическое, запомнившееся навсегда всем обитателям виллы.

Вдомике с красноватой черепичной крышей

усмотрителя виллы и его жены жила красавица кошка по имени Изабель. Она была еще молода и прекрасна — крупная, на высоких лапах; черная, с большущими зелеными и якобы невинными глазами на маленькой хищной мордочке, с белой звездочкой во лбу и белым пятном, похожим на белую блузку под черным костюмом ее грациозного тела, лоснящегося на солнце, играющего каждой ворсинкой от общей ухоженности и благополучия. Изабель двигалась так плавно, так царственно и смотрела на всех и вся с таким благосклонным равнодушием, что было сразу понятно: не она

122

AV E M A R I A

живет при смотрителе и его жене, а они при ней. И не только они, а и все прочие, включая Марию, Нюсю, Фунтика, да и самою виллу, включая море

илуну над морем, и небо, и звезды любой величины. К чести Изабель будь сказано, она знала меру,

ина солнце покорно жмурилась, как бы признавая его первенство над собой и власть над миром.

Что касается Фунтика, то у них с Изабель давно сложились особые доверительные отношения. Они зародились еще в те времена, когда Изабель была совсем крошечным котенком. Однажды к ним в усадьбу неожиданно забежал огромный серый кобель, и ростом, и осанкой смахивающий на крупного волка. При виде котенка у кобеля встала шерсть на загривке, и он автоматически двинулся на расправу. Вдруг, откуда ни возьмись, из-за куста жасмина выскочил Фунтик и, рыча изо всех сил, преградил псу дорогу. А маленькая Изабель тут же спряталась под Фунтиком. Он рычал так яростно, так остервенело, брызжа слюной и выкатывая глаза, а сам, по сравнению с незваным гостем, был такой маленький, такой жалкий, что пес остановился в недоумении и, наверное, подумал: «Может, бешеный?» Поразмыслив, громадный пес поднял заднюю лапу у куста олеандра с его будто лакированными вечнозелеными листьями, потом мощно отгреб землю, встряхнулся и побежал восвояси.

Когда не стало Фунтика и смотритель понес его в мешке к дальней ограде усадьбы следом за Марией, тетей Нюсей и женой смотрителя, которая несла лопату, побежала Изабель. А когда смотритель стал закапывать Фунтика, появились еще три кошки с соседних вилл. Кошки уселись строго по четырем углам той ямки, которую смотритель забросал землей. Сначала ушел смотритель с лопатой на плече, потом его жена. За ней тетя Нюся

123

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

и, наконец, Мария. А кошки все сидели строго по углам захоронения, поверх которого смотритель положил для приметы большой плоский белый камень. И теперь, когда Мария вспоминала о верном Фунтике, то перед ее мысленным взором всегда возникали эти четыре кошки, таинственно застывшие по углам холмика с белым камнем. Картинка была вполне мистическая, но была.

XV

Как и предположила когда-то рыженькая Аннет, она таки сбежала из Парижа и родила трех сыновей. К Новому, 1958 году собиралась еще родить ребеночка, о чем сообщила недавно Марии

иНюсе из США в коротком письме с приветами от мужа Анатоля. Случилось так, что весной 1949 года из Америки в Париж приехали Анатолий Макитра

иего друг Василий Шкурла — послушник монастыря в Джорданвиле, чернобородый, застенчивый молодой человек. В те времена Мария Александровна жила, можно сказать, автоматически, как бы даже не соприкасаясь с жизнью и не вникая в нее совершенно. Как сказали бы сейчас, на автопилоте шла ее жизнь с утра до вечера и с ночи до утра. При этом она была здорова, вполне адекватна, приветлива, но даже и эта приветливость была автоматической.

Анатолий приехал в Сорбонну на курсы терапевтов, где читали какие-то знаменитости. Его друг Василий прибыл по церковным делам

ис какими-то поручениями от своего братства русинов. Он был крайне немногословен, что создавало некую завесу таинственности над его миссией. Анатолий и Василий с радостью согласились проживать в гостевых комнатах особняка вблизи

124

AV E M A R I A

моста Александра III. Завтракать им подавала на кухне Аннет, целый день они занимались своими делами, а на ужин обычно собирались все вместе:

иМария, и Нюся, и Аннет, и их американские гости.

Во время этих совместных с гостями ужинов разговоры шли обычно о том о сем, с пятого на десятое, в основном на бытовые темы или о погоде. Правда, иногда прорывались какие-то нестандартные суждения или сведения, которые действовали на всех как дуновение освежающего ветра в застойном воздухе. Даже Мария Александровна на минуту-другую выходила из своего полулетаргического оцепенения. И хотя глаза ее при этом не загорались, как загорелись бы в прежние времена, но интерес пробуждался настоящий, живой.

Как правило, все эти нестандартные суждения или малоизвестные сведения исходили от друга Анатолия Макитры — молодого чернобородого, учтивого и очень скромного монаха Василия. Однажды, оказавшись один на один с Анатолием, Мария Александровна заметила, что, на ее взгляд, этот молодой монах очень талантливый человек

иего ждет великое будущее.

— А я в Васе не сомневаюсь, — горделиво ответил Анатолий. — Образованный? Еще бы! Он всю жизнь с книгами, наш Вася Шкурла, да и сейчас несет послушание в монастырской типографии. А можно я ему скажу про то, что вы предсказываете?

— Можно, — разрешила Мария Александровна. — Только не сейчас, а когда поедете в свою Америку. Вот выйдете в открытый океан, там ты ему и скажешь.

125

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Спасибо, — растроганно поблагодарил Анатолий. — Сказать такое посреди океана — это красиво. Я потерплю.

Юноши прожили в доме Марии Александровны три месяца. Тетя Нюся очень хвалила их за аккуратность и вежливость.

Однажды Анатолий и Аннет вышли на кухню, где Мария и Нюся пили кофе, и заявили, что приглашают их на свое венчание, которое состоится в православной церкви на улице Дарю через неделю.

— Та ни, то не можно, — растерянно проговорила тетя Нюся по-украински.

— Як то не можно? — так же по-украински переспросил ее Анатолий.

— А венчальное платье? А кольца? А приданое? А гости? А угощения? — выпалила тетя Нюся по-русски.

— Кольца есть. Гости — вы. Угощения — зайдем в кафе, — так же по-русски отвечал Анатолий. — Вот венчальное платье… Как ты считаешь, Аня? — обратился он к невесте.

— Платье бы хорошо, — смущенно отвечала Аннет, — об этом мы не подумали…

Будь Мария Александровна в другом состоянии, то она, конечно, давно бы обратила внимание на развитие любовной интриги между Анатолием и Аннет. А так, все прошло мимо нее, и ее поставили перед фактом. Факт был весьма неожиданный, но даже эта внезапность не всколыхнула, словно застывшую, душу Марии Александровны. Венчание так венчание…

— Мне нужно поговорить с вами, Мари, — сказала Аннет, когда Анатолий вышел из кухни.

— Говори.

— Я не мешаю? — спросила тетя Нюся.

126

AV E M A R I A

— Н-нет, — неуверенно отвечала девушка, и, уловив ее интонацию, тетя Нюся неспешно удалилась из кухни.

— Я насчет ваших денег хочу спросить, — продолжала Аннет, — как мне перевести их на ваш счет?

— Никак, — негромко отвечала Мария Александровна. — Деньги теперь не мои, а твои. Деньги на твоем счету — твое приданое. Кстати, они в долларах, очень удачно.

— Это невозможно, Мари. Анатоль ничего не знает об этих деньгах, и я не могу взять такие огромные деньги.

— Анатолий рассказывал, что братья-русины купили ему в кредит на двадцать пять лет клинику с домом и садом. Выкупишь и клинику, и дом, и сад. Это моя просьба. Он берет тебя без приданого,

амы с Нюсей не отдаем. Понятно? Зови жениха. Я выскажу ему нашу волю. И Нюсю зови.

Через четверть часа представший пред ясны очи некогда своей спасительницы бывший советский военфельдшер, а потом боец французского Сопротивления Анатолий Макитра, он же Анатоль Макитра, стал женихом не бесприданницы,

аневесты, за которой дали, по его понятиям, баснословно большое приданое. Столько денег, сколько стало теперь у Аннет, начинающий американский врач-терапевт Анатоль Макитра не смог бы заработать и за двадцать лет успешной практики.

На другой день жених и невеста в присутствии тети Нюси и чернобородого монаха Василия, поклонившись в пояс Марии Александровне, попросили ее быть их посаженой матерью. Тут же в гостиную влетел Фунтик, но вдруг, уловив своим тонким собачьим чутьем важность момента,

127

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

не стал ни к кому приставать, а скромно присел у порога.

— Спасибо, Анатолий, спасибо, Анна, — в тон им торжественно, но вполне бесстрастно произнесла Мария Александровна, — насколько помню, посаженой матерью должна быть замужняя женщина, а я вдова.

— Да, по правилам это так, — подтвердил монах Василий, — по правилам посаженой матерью должна быть замужняя женщина, а посаженым отцом женатый мужчина. Отца мы вам представим, он из наших русских американцев. А матерью вы, Мария Александровна, вполне можете быть. Канон допускает исключения из правил, история знает их не мало. Например, при венчании Марты Самуиловны Скавронской, вошедшей в историю как Екатерина I, с Петром I посаженой матерью была вдова его брата Ивана Прасковья, на тот момент самая знатная дама Российской империи. Петр Великий был первым русским царем, который женился по любви. Он нарушил одну традицию и создал другую, новую. С тех пор все русские государи, кроме Петра III, женились по любви.

— Но мой муж Антуан был католик, и мы не венчаны, а только записаны в мэрии, — не сдавалась Мария.

— Главное то, что вы вдова. Это основное. И важно, что прецедент был, я его только что назвал. Есть еще примеры, — очень негромко, но очень уверенно настаивал на возможности участия Марии Александровны в венчании монах Василий, и было понятно, что при всей его застенчивости, такого не собьешь с пути.

— Ладно, Анечка, если станешь императрицей, я согласна, — едва улыбнувшись уголками губ, сказала Мария Александровна.

128

AV E M A R I A

— Обязательно стану, — счастливо засмеялась Аннет, — я уже сейчас чувствую себя принцессой.

До этого в гостиной было мрачновато, но вдруг в широкие, высокие и чисто вымытые окна ударило солнце, выглянувшее из-за туч. Все в комнате преобразилось, и стало видно, как хорошо прибрано всюду трудами Аннет, как все блестит

исверкает, как это хорошо, когда в доме светло, тепло и чисто.

Входе дальнейшего разговора о предстоящем венчании выяснилось, что посаженая мать должна купить кусок шелка, который стелют жениху

иневесте под ноги, так называемую «подножку».

— А какого цвета шелк? — резонно спросила тетя Нюся. — У нас на Херсонщине полотенечко стелили, светленькое.

— О-о, я знаю! — вдруг оживилась Мария Александровна, и солнце блеснуло в ее потухших глазах. — В «Анне Карениной» это кусок розового шелка.

— Да, так и есть, — обрадованно улыбнулся монах Василий. — У Льва Николаевича Толстого на венчание Левина и Кити стелили шелк розового цвета. Сейчас, сейчас, — он поднял перед лицом указательный палец и, словно глядя вдаль, продекламировал: «Когда обряд обручения окончился, церковнослужитель постлал перед аналоем в середине церкви кусок розовой шелковой ткани, хор запел искусный и сложный псалом и священник, оборотившись, указал обрученным на разостланный розовый кусок ткани. Как ни часто и много слышали оба о примете, что кто первый ступит на ковер, тот будет главой в семье, ни Левин, ни Кити не могли об этом вспомнить, когда они сделали эти несколько шагов».

129

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Когда монах Василий закончил чтение Толстого, лицо его, и без того светлое, юношеское, стало таким одухотворенным, что это все заметили, и никто не решился нарушить восхищенное молчание.

— Вы помните «Анну Каренину» наизусть? — удивленно взглянув на монаха, робко спросила Мария Александровна.

— Всю? Нет, конечно. Отдельные куски знаю.

Яи из других книг знаю куски, которые мне нравятся. Но от А до Я помню из классики только «Героя нашего времени» Лермонтова. Много стихов многих поэтов тоже помню. То, что любишь, в памяти само остается.

— Что правда, то правда, — сказала явно ожившая Мария Александровна, — для русского человека русская классика часть его души, и всех героев мы помним, как родных. Подлинно живших людей. Да и не просто живших, а как бы всегда живых. Надо мне перечитать «Анну Каренину».

Яее еще в России читала…

Венчание было скромное, в известной всем русским эмигрантам в Париже православной церкви на улице Дарю. Хотя был будний день, при обряде венчания во вместительной церкви собралось довольно много прихожан. Как выяснилось потом, большая часть собравшихся были жившие в Париже русины.

Белое воздушное платье словно светилось в сумраке церкви, озаренной многими колеблющимися огнями свечей разной величины: от толстенных пудовых, которые держали перед собой специальные служки — свечники, до тоненьких, словно прутья, свечек в руках женщин и детей, которых было в церкви достаточно. Видно, многие парижские русины пожаловали на венчание

130