Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

AV E M A R I A

большая перетасовка руководящих кадров, в том числе и военных. Всякие изменения в жизни страны или намерения что-то изменить всегда начинаются с попыток реорганизации армии. Так было и тогда. Нет сомнений, что эти новые веяния и вознесли Ивана. Вознесли так стремительно, что за два года он получил три повышения по службе и чин на вырост, на который даже и не посягал по простоте душевной. К чести Ивана будь сказано, он не «обалдел от собственного великолепия», а остался самим собой, хоть

иочень немногословным, но очень приветливым человеком, без тени фанфаронства. Конечно, его на первых порах смущало, что теперь не генерал — муж Нины — его начальник, а они поменялись местами. Служба есть служба, и все утряслось без обид.

Изменения коснулись и Анны Карповны. Если в прежние годы загнанная в угол графиня смотрела на начальство всех мастей, вплоть до верховного, с тяжелым презрением, то теперь волею судеб, пусть косвенно, через зятя, но и она попала в это самое начальство, в так называемый верхний слой. Удивительно, но теперь Анна Карповна стала замечать прежде всего не плохое, а хорошее в жизни своей Родины. Нет, она и раньше

иих реабилитацией, возвращением к прежним местам проживания ранее депортированных народов, освобождением и отправкой на родину десятков тысяч военнопленных немцев и японцев. Эти годы были также отмечены многими стихийными бунтами, прокатившимися по стране и жестоко подавленными. Важную роль в те времена играла литература, имевшая тогда большое влияние на умонастроение в обществе. Даже слово «оттепель» пошло от одноименной повести Ильи Эренбурга, по поводу чего Н.С.Хрущев заметил: «А само слово “оттепель” подбросил нам этот жулик Эренбург».

161

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

никогда не злопыхательствовала, не красила все вокруг только в один черный цвет, но в душе ее, если можно так сказать, властвовала социальная обреченность. А теперь эта обреченность вдруг отошла на второй план, в глубины сознания и уступила место неясным надеждам и уверенности в том, что «все образуется». Наверное, благодаря этой вековечной смутной надежде на светлые дали и жив наш народ. Не зря сказано: «уныние тяжкий грех». И то правда.

Большая нарядная елка в углу гостиной вкусно пахла хвоей.

— Со стрельбой? Без стрельбы? — спросил сидящих за праздничным столом Иван, приготавливаясь открыть бутылку Советского шампанского с черно-золотой этикеткой.

— Со стрельбой, папочка! Со стрельбой! — звонко выкрикнула восьмилетняя Катя, восторженно сияя эмалево-синими, чуть раскосыми глазками.

Анна Карповна благожелательно улыбнулась, но промолчала.

— Ладно, со стрельбой, только мимо люстры! — дала добро Александра.

И показалось, в ту же секунду раздался хлопок, в потолок полетела пробка, едва заметный глазу дымок поднялся над горлышком бутылки. С виртуозной легкостью налил генерал шампанское в каждый из четырех бокалов, наполнив их до половины, чтобы пена не пошла через край.

Вылетевшая из бутылки пробка едва не попала в хрустальную люстру, и это всех рассмешило: испугало, что чуть не попала, и обрадовало, что все-таки не попала. И от этого невольного общего смеха всем четверым стало как-то раздольно на душе, и у каждого возникло общее чувство един-

162

AV E M A R I A

ства, чувство нерушимой семьи и родственности друг другу.

— С Новым годом! — Ура!

— Ура!

— Ура!

Стоя содвинули они бокалы и пригубили шампанское. И маленькая Катя тоже — чуть-чуть, но наравне со всеми.

— Уй, какое колкое! — засмеялась девочка, впервые попробовавшая шампанское.

Потом выпили за общее здоровье, за благополучие, за удачу, за «фронтовую» компанию, которая не собралась. И как-то само собой начали петь: все четверо знали толк в песнях.

— Имел бы я златые горы И реки полные вина,

Я все б отдал за ласки, взоры, Чтоб ты владела мной одна! —

открытым сильным голосом пел Иван, с нежностью глядя на Александру, и ей было радостно, что он так откровенно на нее смотрит и так хорошо для нее поет. И тут она вспомнила Северную бухту Севастополя с чернеющими гробами, медленно, но верно дрейфующими к выходу в открытое море. Вспомнила, как стояла она тогда на балконе гостиницы, в которой останавливался Чехов, вспомнила Черного монаха, вихрем пролетевшего над бухтой, каменистый дворик, в котором толпились ее батальонные товарищи и начпрод играл на трофейном аккордеоне, поблескивающем в лунном свете перламутровой отделкой. Вспомнила, как, превозмогая головную боль, подумала она тогда о своем поющем комбате: «А мы бы с ним спелись!»

163

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Да, 9 мая 1944 года она так подумала о нем, а сейчас, ободряюще улыбнувшись ему, сказала:

— Хорошо поешь, Ваня, главное, с чувством. Еще в Севастополе, во дворике гостиницы, когда ты пел эту песню, я подумала: «А мы бы с ним спелись!»

— Тогда подумала, а только через двенадцать лет сказала, — засмеялся Иван, — не спешишь с комплиментами.

— Я очень хорошо помню тот вечер, хотя после двух бессонных суток и двух боев голова у меня болела адски, — сказала Александра и, посмотрев прямо перед собой, как бы в прошлое, добавила: — Помню, как вытягивало в открытое море немецкие гробы, на которых мы приплыли.

— На гробах не плавают, мама, — поправила ее Катя, — на гробах хоронят. Правда, бабушка?

— Да-да, — смутилась Александра, — в гробах хоронят.

Возникла неловкая пауза, наверное, оттого, что упоминание о гробах прозвучало так некстати здесь, «там, где стол был яств», где все дышало беззаботным праздником и освежающей душу надеждой.

Александра заметила, как по лицу ее старой матери скользнула легкая тень. Иван сделал вид, что все в полном порядке, — он умел казаться толстокожим, хотя никогда им не был. Тут в прихожей зазвонил телефон, и, конечно же, к нему кинулась расторопная Катя.

— Артемка, привет! С Новым годом! Я в твоей майке фестивальной. Ба, тебя к телефону!

Анна Карповна не спеша прошла в прихожую. — Мама Аня, я тебя поздравляю! — донесся до оставшихся за столом Ивана и Александры звон-

кий голос Артема. — И всех поздравь!

164

AV E M A R I A

— Спасибо, деточка, я тебя тоже поздравляю! Целую! Пока. Молодец какой, не забыл, — возвращаясь к столу, очень довольная поздравлением своего воспитанника, сказала Анна Карповна.

— Да, он хотя и хулиганистый, но очень цепкий и сообразительный парнишка, — сказала Александра. — Но Надя с ним не ладит. А вы представляете, она, оказывается, тоже будет диссертацию защищать, по гигиене. Не дают ей покоя мои лавры, — закончила она, натянуто усмехнувшись.

— Дочка, а что тебе Дед Мороз под елкой оставил? А ну пошли-ка глянем! — поднялся из-за стола Иван. Но Катя успела под елку первая.

Оказалось, что Дед Мороз оставил под елкой новенький фотоаппарат и треногий штатив.

— Давайте фотографироваться, — предложил Иван.

— Но это же целое дело, папа, — остановила его Александра, — надо пленку зарядить!

— Ничего подобного, — сейчас Деды Морозы дарят фотоаппараты с заряженной пленкой и с автоспуском, — лукаво улыбаясь, сказал Иван. — Сейчас я штатив налажу.

— А давайте за тех, кто в море! — неожиданно предложила тост Анна Карповна, и все радостно согласились и пригубили из своих бокалов. — Вот, а теперь можно и фотографироваться.

— Да, мамочка, спасибо тебе за этот тост, — ободряюще глядя на Анну Карповну, сказала Александра. — Спасибо! — И обе они в этот момент, конечно же, все еще думали о Марии.

Семейная фотография с того Нового года сохранилась у Александры Александровны до глубокой старости, а потом перешла в семью ее дочери Екатерины и далее к внучке Анне, названной так в честь прабабушки Анны Карповны.

165

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

И эта горизонтальная фотография, увеличенная до размеров 40 × 60 сантиметров, переведенная на металл и с немецкой аккуратностью оправленная в изящную строгую рамку, висела потом в квартире Анны в городе Кельне.

— Meine Familie. Dieses Mädchen — das ist meine Mutter vor fünfzig Jaren, mein Großvater — der General, meine Mutter — Chirurgie Professorin, meine Urgroßmutter in ihren Mädchenjahren Gräfin Lange1, — указывая на фотографию, поясняла всякий раз Анна своим новым немецким гостям.

XX

В этом прикаспийском городе, краеугольный камень при основании которого заложил лично Петр Великий2, господствовали два ветра: Иван

1  Моя семья. Эта девочка моя мама пятьдесят лет назад, мой дедушка генерал, моя бабушка — профессорхирург, моя прабабушка, в девичестве графиня Ланге

(нем.).

2  Порт-Петровск (ныне Махачкала) был основан Петром Великим во время второго персидского похода в 1722 году. Пятидесятилетний самодержец России был в то время в полном ореоле величия властелина громадной территории, так что принимавший его на северо-западном берегу Каспия местный шамхал (князь) был очень доволен, что в его дворце «Петр Великий с супругою своею имел обеденный стол».

Через три дня после прибытия на эту полоску земли, зажатую между горами и морем и известную миру еще со времен Александра Македонского, войска которого проходили этим коридором на Индию, в походной церкви Преображенского полка Петр Великий отстоял литургию. А выйдя из церкви, возложил тут же на морском берегу краеугольный камень. Возложил и сказал: «Вот вам еще один морской порт — ворота в Персию».

166

AV E M A R I A

и Магомет. Северный ветер Иван дул с моря, а южный ветер Магомет — со стороны гор.

Новый, 1958 год Адам, Александра и их младшая сестра Глафира встречали за одним столом со своими родителями: Ксенией Алексеевной Половинкиной и Адамом Сигизмундовичем Домбровским.

Ксения оказалась на редкость распорядительной, энергичной и решительной женщиной. В июле 1957 года она поехала в свой степной поселок, очень быстро уладила там все формальности, выправила все документы и привезла, наконец, двойняшек к их родному отцу, которого они до того ни разу не видели даже на фотографии.

С тех пор как Ксения вновь обрела мужа, она получила возможность говорить детям о том, что у них есть отец, но пока он работает в Китае. Почему в Китае? Откуда пришло ей в голову насчет Китая, непонятно. Может быть, оттого, что Ксения слышала краем уха о том, что Ванечка-генерал работал в Китае, а может быть, потому, что Китай в те времена у всех был на слуху. Из каждого репродуктора, считай, каждый день разносилась по городам и весям СССР бравурная песня дружбы:

Москва–Пекин, Москва–Пекин, Идут, идут вперед народы…

Ксения призналась и своей бабушке, и своей матери, что Адам нашелся, но в подробности не вдавалась.

— Может быть, придет время — расскажу.

И вот в поселок пришла справка о посмертной реабилитации Алексея Петровича Половинкина, а значит, пришло время рассказать маме и бабушке об Адаме Домбровском. И Ксения рассказала: коротко, туманно, опять же без многих подроб-

167

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

ностей, но рассказала. А рассказав, попросила их забыть о рассказанном.

— Забудем. Постараемся, — усмехнулась бабушка Татьяна Борисовна. — К чему к чему, а к беспамятству мы все приучены. Главное, чтоб тебе было хорошо.

— Мне хорошо.

— Ну и славно, — подытожила бабушка. Мать Ксении Валентина Александровна не

проронила ни слова. Только на другой день, оставшись наедине с дочерью, вдруг сказала, не глядя ей в глаза:

— Странная женщина эта его первая жена Александра. Я бы не отдала, — добавила она ожесточенно и с этими словами торопливо вышла за дверь, видно, чтобы не продолжать беседы.

Впервые секунды Ксения обиделась на мать,

апотом с удивлением подумала: «Господи, она же ровесница моего Адама»… Через открытое настежь окошко их кособокого домика было хорошо видно, как идет мать по выжженному степным зноем и суховеем дворику, какая она миниатюрная, женственная. «Ладненькая ты у нас, Валя. Ой, какая ладненькая!» — говорила про нее когда-то покойная Глафира Петровна. С тех пор Валентина почти не изменилась, она словно застыла в своей невостребованной женственности и прелести. Когда мать выходила из калитки и повернулась вполоборота к их домику и перегнулась, чтобы закрыть деревянную вертушку, Ксения будто впервые увидела, какая тонкая талия у ее матери и высокая грудь, как плавны движения ее рук. «Боже мой, я же ничего о ней не знаю, — оторопело подумала Ксения, провожая мать взглядом. — В школу пошла к своим двоечникам, на консультацию для тех, что остались с переэкзаменовкой на осень».

168

AV E M A R I A

Ксения еще долго смотрела вслед матери, смотрела, как уменьшается на глазах ее фигурка на фоне нескончаемого забора комбикормового завода из белого силикатного кирпича, увитого по гребню проржавевшей колючей проволокой

иутыканного стеклами, сверкающими под лучами еще не жгучего утреннего солнца. Пустынного, бессмысленного забора, так похожего на женскую долю солдатской вдовы Валентины Александровны Половинкиной.

Приехав в этот приморский южный город хотя и матерью двоих детей, но все-таки очень юной женщиной, Ксения легко приспособилась к здешней жизни. Во-первых, она сумела понравиться матери Адама Анне Ивановне, что определило главное: ее приняли как родную и притом без всяких скидок на молодость. Найти общий язык с матерью Адама Ксении было легко потому, что, как и Ксенины мама и бабушка, Анна Ивановна тоже была учительницей русского языка

илитературы. Во-вторых, сказался благодатный Ксенин характер, в основе которого лежали, с одной стороны, открытость и полная благожелательность к людям, а с другой — сдержанность

идаже строгость. Притом эти качества никак не противоречили друг другу. Ксения умела пройти в житейском потоке между Сциллой и Харибдой так ловко, как это вообще мало кому удавалось даже из людей, умудренных житейским опытом. Была в ней заложена от природы какая-то инстинктивная мудрость. Да, она нередко шла на компромисс, но при этом не поступалась своим достоинством. Как ей такое удавалось, даже Адам не понимал, а только удивлялся молодой жене: «Ну, ты и дипломат, Ксень, прямо китайский ца-

169

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

редворец! Как ловко ты умеешь никого не обидеть, а сделать все равно по-своему».

Еще до первого сентября 1957 года Ксения успела правильно оформить все документы,

иАдам усыновил своего сына и удочерил свою дочь. В школу они пошли под фамилией Домбровские: Александра Адамовна Домбровская и Адам Адамович Домбровский. Сама Ксения осталась Половинкиной.

— Мы еще с первым мужем договорились, что я останусь Половинкина, — лукаво взглянув на Адама, объявила Ксения.

— Оставайся, — засмеялся Адам, — по-моему, твой первый муж был вполне приличный человек.

— Да, я его очень любила, — горячо сказала Ксения и дурашливо продолжила: — Но у меня

ивторой муж попался хороший. Ты хороший?! — Ну, это тебе видней. Или еще не разглядела? — Ночью присмотрюсь! — едва слышно бро-

сила Ксения и покраснела.

Втот Новый год в Москве пощипывал носы

ищеки прохожих легкий морозец, а снег лежал только по скверам и клумбам, да и то с проплешинами. А здесь, на Каспии, ни морозом, ни снегом даже не пахло, зато с моря дул пронизывающий влажный ветер Иван, такой промозглый, что

идети не хотели выходить из дому. Благо квартира у Адама и Ксении была теплая, со всеми удобствами; подобным по тем временам мало кто мог похвастать. Крупнопанельное домостроительство, так называемы «хрущобы», только-только входило в обиход. Квартира Адаму досталась родительская, в четырехэтажном кирпичном доме, с высокими потолками, толстыми стенами, на крутой горке метрах в трехстах от берега моря.

170