Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

AV E M A R I A

одна. Однажды она пригласила к себе Тадеуша и сказала ему:

— Ты сделал все так, как хотел, как тебя дедушка учил. Уважаю. Но пойми и ты меня, пойдем, — и Александра без слов провела его по четырехкомнатной квартире общей площадью134 квадратных метра.

Потом они сели на кухне пить чай.

— Ты согласен, чтобы я прожила подольше? — спросила зятя Александра Александровна.

— Разве от меня зависит? — Думаю, зависит.

— Правда, что в войну вы были в штурмовом батальоне морской пехоты и освобождали Севастополь?

— Правда.

— Я вас слушаю, Александра Александровна, и исполню любые ваши просьбы.

— Тадик, просьба у меня одна: переезжайте ко мне. Я хочу видеть Анечку каждый день.

— Переедем. Сегодня же, — сказал немногословный зять, а слово его было крепко.

Так началась у Александры Александровны новая счастливая жизнь.

Старшая дочь Ксении Александра Вторая была не менее «упертая» девушка, чем зять Александры Первой. Помня о своих поселковых прабабушке и бабушке, она пошла по их стопам и стала учительницей русского языка и литературы.

— Зачем тебе быть училкой? — спрашивала ее Глаша. — Чего интересного? Какой престиж?

— Этого тебе, Глашка, не понять. Я хочу быть учительницей не из-за твоего дурацкого «престижа», а потому, что я могу учить, люблю учить, и я буду учить, чтобы твои дети и дети твоих де-

351

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

тей не полностью забыли русский язык, — на нем государство держится.

Со старшей сестрой Глафира не спорила, у нее не было такого опыта, и она не смела его получать.

Младший Адам окончил художественный вуз, но пока еще не пробился в своей профессии, а «ваял» на задворках худфонда гипсовых «Лукичей». Лукичами художники называли бюсты, бюстики , а также портреты В.И.Ленина.

Артема мать Надя пристроила после вуза в Министерство финансов, и несколько лет он прокорпел там в сатиновых нарукавниках. Туда же он перетащил и Глафиру. Детей у них все не было и не было. Наконец, в восьмидесятом, родился мальчик, которого в честь умершего деда назвали Кареном. Когда началась «перестройка»

ибыли разрешены кооперативы, Глаша заявила мужу: «Хватит протирать штаны в этом министерстве, давай деньги зарабатывать». Они оба ушли с работы «в белый свет, как в копеечку»,

ипустились во все кооперативные тяжкие: и торговали пирожками, и изготовляли самопальные джинсы «варенки» в полуподвале, снятом Артемом у местных коммунальщиков, и наносили по трафарету на белые маечки названия прославленных иностранных фирм. Даже младшего Адама с его гипсовыми Лукичами привлекли к своему бизнесу: маленькие бюстики очень хорошо брали нахлынувшие в Москву иностранные туристы. Неожиданные и очень хорошие деньги Артем сделал со среднеазиатскими торговцами «на цвете». В Средней Азии пользовались спросом ковры красных тонов, и Артем менял красные ковры со складов из Москвы на зеленые, коричневые, серые со складов из Средней Азии, притом обмен шел не один к одному, а один к двум или к полуто-

352

AV E M A R I A

ра. Результат получался значительный. В общем, строго говоря, свои первые крупные деньги Артем

иГлафира зарабатывали не без риска неустанным трудом, проворством рук и ума. А когда пришла

имало-мальски окрепла антисоветская власть, неожиданно выяснилось, что работа в министерстве, которой они так тяготились, была совсем не напрасной. Власть поменялась, а специалисты-то остались те же самые — знакомые все лица, свои ребята… Вот тут-то Артем и оказался на коне. Он был к тому времени весьма опытен, а смелости

иделовой хватки было ему не занимать.

Вобщем, вроде все хорошо сложилось в жизни новых русских Артема и Глафиры. И сын Карен рос у них неизбалованным нормальным парнем,

идом они купили и отреставрировали в центре Москвы, четырехэтажный, постройки XIX века, тот самый, в котором когда-то жил в коммуналке Ванечка-генерал. Все вроде сложилось хорошо, но оказалось, что их деньги словно пропасть прорыли между ними и теми, с кем они были близки раньше, близки без всяких оговорок. Речь идет как о Ксении, так и об Александре Первой, о младшем Адаме, о Кате, об Александре Второй. Никто из них никогда не звонил ни Артему, ни Глаше по собственному почину, ни о чем не просил, не приходил в их роскошный дом в гости.

— Слушай, Глашка, — сказал жене как-то Артем, — а мы с тобой чего-то прозевали. Знаешь такой анекдот: сидят два новых русских и один другому рассказывает: «Вчера черт приходил. Говорит: продай мне за десять американских лимонов свою бессмертную душу. Кумекаю: сделка выгодная, но, чую, где-то он меня, гад, кидает, а где — не пойму. Ты как думаешь?» Про нас анекдот.

353

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Не философствуй, Артемий, это тебя не личит, — сказала Глаша, которой Бог не вложил в душу Вечной Печали, а дал только практицизм. В последнее время она стала называть мужа по-новомодному — Артемий.

— Не сметь! — вдруг грохнул по столу кулаком Артем. — Не сметь называть меня так! Начиталась слюнявых журналов, — добавил он тихо, но так грозно сверкнув прекрасными черными глазами из-под седеющих бровей, что Глафира замерла на месте. Она хорошо знала вспыльчивый характер мужа. Знала: нужно замереть, переждать бурю. — И что это за словечко «личит», ты что, блатная? Смотри, а то отправлю тебя к старшей сестре, чтоб она напомнила тебе хороший русский язык.

Глаша стояла молча, не шелохнувшись. — Ладно, отомри, — улыбнулся отходчивый

Артем. — Но ты понимаешь, что нам звонят и к нам ходят только те, кому мы платим деньги.

— Почему, мне звонят подружки по фитнесу, — нарочито робко промямлила Глаша. Она давно изучила подходы к своему грозному мужу.

— Позволь, я не буду обсуждать твоих липовых подружек, — устало сказал Артем и пошел в свою ванную комнату.

Ксения и Александра Первая приноровились раз в году летать куда-нибудь на отдых. В этом году

уних были намечены Карловы Вары.

—А доживем до следующего отпуска — махнем подальше, — предложила Александра.

— Только не в Америку. Меня Тёма заел уже с Америкой, а я туда не хочу. В Испанию, в Африку, на острова, хорошо?

— Хорошо, Ксения, договорились.

354

AV E M A R I A

Смутное время потому и называется смутным, что не остается от него ни славы, ни памяти, а одна лишь мерзость запустения.

Когда стадо поворачивает назад — хромые бараны идут впереди. Двадцатый век особенно убедительно проиллюстрировал эту восточную мудрость. Вся история человечества неоднократно свидетельствует о том, как стремительно, почти мгновенно собрание граждан может стать толпой, а толпа стадом.

Чем дальше развивается техническая цивилизация, чем грандиознее становятся ее возможности, тем опасней «хромые бараны», в заложниках у которых вдруг могут оказаться все и всё.

Тончайшая пленка предохраняет род людской от всеобщего одичания. И этот защитный слой соткан не из достижений технического прогресса

ицивилизации в ее утилитарных формах, а из живых волокон нравственности и духовной культуры.

Абсурд и тупость обыденной жизни вроде бы не оставляют нам шансов на спасение. Порою кажется, что духовная культура существует на земле не благодаря нашей жизнедеятельности, а вопреки ей. И все-таки она существует…

Культуру часто путают с цивилизацией, с ее техническими усовершенствованиями, с навыками современных удобств, с комфортом общественной жизни, защищенной законодательно. Но писанный людьми закон порой подменяет такие нравственные категории, как совесть, достоинство, честь и любовь.

Если основа цивилизованности — рационализм, то основа духовной культуры — нравственность. И в этом смысле скрипка Страдивари — плод культуры, а самый замечательный компьютер

иумение им пользоваться — плод цивилизации.

355

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Это такие же разные плоды, как нравственность

изаконопослушание. Если первое зиждется на божественном начале, то второе имеет в своем фундаменте множество подпорок — от принятого в том или ином государстве представления о пользе дела до страха перед наказанием.

— Понимаешь, Саша, смутное время тянется, как правило, пятнадцать-восемнадцать лет. Я много об этом читала, — сказала как-то Ксения Александре. Они любили иногда поговорить масштабно, сама жизнь к этому подталкивала.

— С какого года ты, Ксень, считаешь наше смутное время?

— С 1985-го, с начала перестройки. — Значит, недолго осталось ждать и скоро оно

закончится?

— Надеюсь.

— А если не закончится?

— Тогда это будет уже не смутное время, а чтото совсем безысходное.

— Главное, деньги забирают все большую власть, — сказала Александра.

— Я знаю людей, которые прошли испытания

ивойной, и тюрьмой, и сумой, и безответной любовью, и славою, а испытания деньгами не прошли. Помнишь у Экзюпери: жил на одной планете человек, который ни о чем не думал, ничего не чувствовал, а только деньги считал, считал, считал…

— При советской власти за деньги мало что можно было купить, но советская власть декларировала великие духовные ценности. Сейчас все покупается и продается, а декларируются как высшее благо только жратва и тело, — сказала Ксения. — Деньги ликвидируют идеалы, разрушают шкалу нравственных ценностей и приводят отно-

356

AV E M A R I A

шения между людьми в горизонтальное, плоское состояние. Когда власть цифр станет абсолютной, народа не будет, а будет только население, строго разделенное на две части: малая часть — работодатели, а основная — наемные работники. И кормить, и развлекать тех и других будут совершенно раздельно, хотя, говоря по большому счету, из одного котла. Большой человек с маленькими деньгами — это печально. Маленький человек с большими деньгами — это опасно.

— Интересная лекция, — усмехнулась Александра, — ты как биолог выступаешь…

— Считай, как биолог, — засмеялась Ксения, — хотя ты ведь тоже от биологов недалеко ушла.

Наступил, наконец, для Ксении и Александры очередной отпуск. На отдых в заморскую страну подруги взяли с собой внучку Александры Анну Тадеушевну, невысокого роста, стройную молодую женщину необычайно похожую на свою прабабушку Анну Карповну в том последнем мирном 1913 году, когда Анна Карповна и ее муж адмирал с восьмилетней дочерью Марией ездили в гости к родственникам во Владимирскую губернию, а потом на пикник на речку Нерль с ее незабываемой церковью на берегу. Александра не могла помнить свою мать такой, какою была сейчас ее взрослая внучка Анна, такой ее помнила только старшая сестра Мария.

Анна сидела у иллюминатора, а ее бабушка Александра и тетя Ксения рядом. В свое время Анна окончила факультет иностранных языков и работала в представительстве крупной французской фирмы в Москве. Она была замужем, разошлась, детей у нее не было, и она жила с бабушкой Александрой в той самой большой квартире, где жили они и при советской власти. Летели третий

357

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

час, уши давно привыкли к ровному гулу моторов, и он почти не мешал разговаривать.

— Нам грех роптать. Москва — это не вся Россия, и мы с тобой на плаву. — А я была в своем степном поселке, вот там нищета и жуть. Комбикормовый завод не работает — животных нет, чтобы их кормить. Все разграблено. Женщины живут

икормят семьи огородами, а оставшиеся мужики пьют самогон. Молодых нет вообще. А тебя, Саш, опять орденом наградили… У тебя их много.

— У меня немного. Много орденов и медалей, Ксень, было только у одного человека на Земле, у Юрия Гагарина — шесть тысяч девятьсот двадцать четыре.

— Что там в окошке, Ань? — спросила бабушка. — Облачность. Иногда внизу мелькает море,

но очень редко.

Оразном говорили подруги между землей

инебом. О детях, о внуках, о работе, о своей стране в целом. Русский человек не может не поговорить в пути о России в целом, глобально.

— В истории еще не было такого грабежа

иразорения государства, — сказала Александра. — Когда же окончится этот пир Валтасара?

— Не преувеличивай, — не согласилась Ксения. — А Атилла с его гуннами? А Чингисхан? А всякие вандалы и прочие? А столетняя война в Европе? А Карфаген? Да, и Россию разоряют не в первый раз. Увы, все было под луной. Человечество не обучаемо. А пир Валтасара окончится, когда ему предначертано, — не раньше, не позже.

— Ну, ты оптимистка, — усмехнулась Александра. — Анечка, мы прилетим засветло? — обратилась она к внучке.

— Вряд ли, ба, на юге быстро темнеет. Но все решено, не беспокойся: нас встретят и доставят

358

AV E M A R I A

в отель. Выспимся, с утра посмотрим Карфаген, а потом нас повезут в санаторий на их знаменитую талассотерапию. Там мы и будем жить на берегу моря.

— Про нашу Родину тоже можно сказать, что она Карфаген, — вдруг заметила Ксения, — так что мы из Карфагена в Карфаген.

Зашелестело и заговорило по-английски бортовое радио. Командир корабля сообщал, что полет проходит на высоте девять тысяч метров и что до Африки еще полтора часа лета.

VII

С каждым годом все теснее обступают русскую церковь новые здания тунизийской столицы, обступают так напористо, что совсем на нет обрезали кусок земли, бывший еще совсем недавно ее двориком. Теперь церковь оказалась прямо на улице, у тротуара.

Раньше неподалеку от церкви в начале главной улицы города горел на солнце позолоченный конный памятник первому местному президенту Бургибе. Все на памятнике было позолочено лучшим образом — каждая шпора, каждая складка одежды, каждая черточка лица горделивого всадника, каждый миллиметр конской стати и конского достоинства в натуральную величину. Теперь памятник перенесли в другой район города, а на его месте водрузили стелу с часами. Для тех, кто не знает, что здесь было прежде, — это просто городские часы, показывающие точное местное время, а для тех, кто помнит золоченого всадника, намек на преходящесть всего земного.

Пальмы, что стоят вдоль проспекта, так подросли, что поднялись выше белых стен и срав-

359

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

нялись с голубым куполом церкви Воскресения Христова в Африке, так похожей на знаменитую в России церковь Покрова на Нерли, которую навечно запомнила Мария Александровна с детских лет. И теперь в ее пустынной отшельнической старости Марии Александровне иногда снится та поездка в 1913 году, когда они с мамой и папаˆ гостили у тетушки Полины в ее имении во Владимирской губернии. Снится, как плывет над полями, над рассеченными проблесками речки

иокутанными в легчайший цветной туман лугами белая церковь с зеленым шатровым куполом, то ли плывет, то ли висит между землей и небом, между прошлым и будущим. А вода в речке Нерль совсем прозрачная, а берега песчаные и песок чистый, мелкий. Церковь стоит на низком берегу, а на другом, чуть более высоком, пасутся хорошо ухоженные пятнистые коровы. Вот ударили к обедне колокола в знаменитой церкви: негромко, звонко, чисто, — они все пошли молиться. Праздник большой — Троица. И на ступенях церкви, на паперти,

ивнутри храма разбросано много сорванной руками травы и полевых цветов, сладко пахнет травяным соком и увядающими цветами…

Обычно после такого сна старая графиня берет лупу и, чтобы всколыхнуть живое в душе, читает первую запись в чудом сохранившемся с тех времен маленьком дневнике — изящной книжице с переплетом, затянутым в дымно-розовый муар с темно-бордовым корешком. Чернила в те времена были очень стойкие, и плотная бумага впитала их достаточно глубоко, так что теперь, по прошествии десятилетий, первая запись цела

иневредима:

«Мы ездили в церков Покрованонерли. было хорошо. Мама тетя Поля дядя Костя пели песни

360