Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria

AV E M A R I A

на гитари. Вода в речки теплая луга и каровы очен красивыя».

Весной каждую ночь сирокко наметает на широкие ступени церкви Воскресения Христова

вТунисе толстый слой желтоватой пыли, и каждое утро сторож Али тщательно сметает эту пыль со ступенек и паперти.

— Зачем, Али? — смеются знакомые прохожие. — За ночь опять наметет.

— Ничего, — отвечает Али, — утром я снова уберу. Так учили меня в легионе.

Кстарости Али стал очень гордиться тем, что когда-то служил в знаменитом Иностранном легионе. В последнее время он даже сменил свой гражданский голубой берет на зеленый. Достал из заветного кованого сундучка с пожитками и стал носить по будням зеленый берет легионера, а изредка белое кепи, предписанное в Иностранном легионе с 1983 года для ношения во дни особых событий. К старости у многих просыпается ребячливое желание иметь какой-то знак отличия как свидетельство не напрасно прожитой жизни1.

Жизнь и судьба всему дают свое место и свой смысл, заранее никому не известный. Разве в день Троицы на заповедных берегах Нерли, когда молилась она, маленькая, вместе с отцом и матерью

втой пахнущей душистыми травами чудо-церкви, разве могла Мария Александровна предположить,

1  Франция принадлежит к тем странам, где всеобщая воинская повинность обязательна и священна, но… но французских граждан не посылали и не посылают воевать в так называемые «горячие точки». Для этого у Франции есть Иностранный легион — военные профессионалы из иностранцев, служащие по найму. Вот почему матери французских новобранцев могут спать спокойно.

361

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

что будет она доживать свой долгий и такой мимолетный век в сухом и чистом полуподвале русской православной церкви в Тунисе, так похожей на знаменитую в России церковь Покрова-на-Нерли?

Доживать не из бедности, а с единственной целью и надеждой, чтобы не похоронили ее без обряда отпевания, чтобы закончился ее земной путь согласно православным канонам, почитаемым ею с младых ногтей.

Из всех суждений о религии ближе всего были Марии Александровне слова Чехова о том, что между понятиями «нет бога» и «есть бог» лежит огромное поле, и перейти его человеку нужно самому. Перешла ли она это свое поле сама? Строго говоря, и да, и нет. С рождения ее наставляли на путь родные и весь строй жизни вокруг нее. А потом, когда в неполных пятнадцать лет она оказалась один на один со всем остальным миром, ее вера в бога, во-первых, уже была заложена в ней, а во-вторых, она укрепилась и обострилась тем, что ей в значительной мере только и осталось, что уповать на Господа. И она уповала, и была вознаграждена интересной и долгой жизнью,

вкоторой присутствие провидения чувствовалось весьма заметно. И теперь, на десятом десятке, она свято верила, что Господь не оставит и ее, Марию Александровну Мерзловскую, отпоют

вэтой церкви обязательно. Поднимут по крутым ступенькам и отпоют.

Прежде она, Мария, редко вспоминала о сестрице Сашеньке, а сейчас все чаще и чаще. Такое впечатление, что жива Александра, жива… где-то там, в России… Говорят, прогнали Советы-моветы, ну и что? Жизнь-то прошла! А сестрица вспоминается ей кудрявая, белокурая, в белоснежной пелеринке. Такой она только ее и помнила. Когда

362

AV E M A R I A

грузились на корабли в Севастополе, Сашенька была малюткой.

Видит Мария Александровна не очень хорошо, слышит и того хуже, зато осязание и обоняние у нее, как у юной. В этих последних двух колеях она и старается двигаться. Слава богу, она еще удерживает в памяти стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева, и это укрепляет ее душу, наполняет жизнь отсветами гармонии.

Слабеет, конечно, с каждым днем, особенно по весне, но пока никому не в тягость, а это для нее главное. Бывшие ее воспитанники Сулейман и Муса — молодцы, давно прикрепили к ней женщину, которая приходит каждый день и, по необходимости, берет в стирку белье, готовит и убирает. Иногда Мария Александровна все так же перебрасывается отдельными фразами с церковным сторожем Али, который, кстати сказать, как бывший капрал Иностранного легиона, очень неплохо говорит по-французски, хотя Марии Александровне понятен и доступен и его родной тунизийский диалект арабского языка. По большим церковным праздникам приезжает из Бизерты навестить Марию Александровну Настя Манштейн — дочь командира эсминца «Жаркий» лейтенанта Александра Манштейна. Хотя какая она сейчас Настя? Она — Анастасия Александровна Манштейн-Ширинская, в течение пятидесяти лет преподавательница математики в Бизертинской гимназии, а теперь и уже давно староста храма Александра Невского в Бизерте. Анастасия моложе ее на восемь лет, — когда-то это была пропасть, а сейчас разница в возрасте почти сошла на нет.

Давным-давно, в феврале 1939 года, на праздновании новоселья в только что отстроенной

363

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

вилле Марии Александровны молоденькая учительница математики Настя Манштейн подарила ей иконку Казанской Божьей Матери, которая сохранилась у нее со времен детства, проведенного в Бизертинской бухте на корабле — общежитии «Георгий Победоносец». Вон эта иконка — в красном углу последнего жилища Марии Александровны. Даст бог, и в гроб ее с ней положат. По этому поводу Мария Александровна даже написала крупным почерком и разложила на видных местах небольшую памятку. Не завещание, поскольку завещать ей нечего, а именно памятку — должны не забыть, должны вспомнить.

А ту прекрасную виллу на морском берегу, вернувшись в Тунизию, она подарила младшему из сыновей Фатимы, а своих воспитанников — Мусе. Старший — Сулейман — не обиделся, она много для него сделала, связала со многими нужными ему людьми и во Франции, и в Америке.

После шестидесяти жизнь полетела с таким молодецким посвистом, что Мария Александровна не успевала годы считать.

В судьбе каждого человека встречаются такие люди, которые как бы окончательно перенаправляют жизнь в другое русло. Таким человеком для Марии Александровны стала знаменитая в православном мире греческая геронтесса Гавриилия.

Геронтессу, что значит старицу, носительницу духовного дарования «старчества», Мария впервые встретила в Португалии на мосту Салазара, а точнее, у подножья величественного монумента Христу, вознесшегося над прибрежными водами и Лиссабоном. Потом она встречала ее в Индии, затем в Сирии и Ливане на циклопических камнях Баалбекской веранды. Все четыре встречи были вполне случайными и, вместе с тем, предопреде-

364

AV E M A R I A

лены свыше; во всяком случае, так всегда казалось Марии Александровне, когда она вспоминала об этих встречах с Гавриилией.

Что особенного было в монахине? Чем она отличалась от большинства людей?

Вроде бы ничего особенного и вроде бы ничем не отличалась.

Да, все было так до тех пор, пока вы не заговаривали с ней. А как только она начинала говорить, все преображалось чудесным образом. Небольшого роста, неприметная на первый взгляд, пожилая монахиня в темном платье и белом головном платке вдруг поражала вас юношеской свежестью, живостью каждого движения и словно первозданной простотой каждого произнесенного ею слова. А главное — лучезарностью, которая исходила от нее и отражалась на всех, кто находился в поле ее зрения. Она свободно говорила на многих языках и бывала во многих странах мира, притом путешествуя налегке и без денег. Она помогала страждущим с горячим желанием и вразумляла приходящих к ней для наставления простыми словами, в основе которых была Вера, Вера и еще раз Вера.

— Я пропахала полмира без денег, и всегда Бог открывал мне путь, — сказала она Марии в одной из встреч, — не держись за деньги — они не объединяют людей. Объединяет только любовь. А что есть Бог? Любовь. Я знаю, что рано или поздно ты последуешь моей дорожкой. Необходимы три вещи: Вера, Вера и Вера. Когда призывают меня, я всегда говорю «Да». Почему? Не спрашиваю. Знаю только, что я на правильном пути, в постоянном присутствии Божием. И меня ничто другое не интересует, кроме самого малого, что я делаю среди беспредельного Создания Его.

365

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Да, монахиня Гавриилия подтолкнула ее к тем действиям, к которым Мария давно примеривалась, но не отваживалась их начать. Свое немалое состояние и имущество Мария Александровна постепенно и очень рационально передала неимущим и малоимущим. Пока был жив мсье Мишель, он помогал ей в этом деле очень хорошо, а с раздачей оставшегося она справилась сама. Притом все это совершалось без малейшей огласки. Мария Александровна прекрасно осознавала, что тысячи людей в этом мире сделали до нее то же самое и не поставили это себе в заслугу.

Жила она попеременно то в Португалии, то во Франции. Несколько раз ездила в Америку к Аннет, Анатолю, отцу Лавру, который неуклонно поднимался по иерархической лестнице. Наконец она решительно вернулась к берегам своего девичества в Тунизию, раздала все оставшееся тамошнее имущество и поселилась доживать свой век под церковью Воскресения Христова.

VIII

Поездкой в Африку занималась Анна, а у нее все было разложено по полочкам, все определено заранее, все предусмотрено, кроме того, чего не предусмотришь. Так что и бабушка Александра,

итетя Ксения чувствовали себя при ее сопровождении уверенно и вольготно.

Вчера они прилетели затемно. Притом тьма опустилась внезапно, как это и бывает на юге. Подлетали, вроде еще не стемнело, а приземлились

вполной темноте с ярко горящими, бегущими вприпрыжку вдоль взлетной полосы синими

ижелтыми огоньками.

366

AV E M A R I A

— Мы за тобой, Ань, как за каменной стеной, — выходя после завтрака из отеля, порадовалась Ксения. — Ой, какая теплынь! А дома снег. Смотрите, девочки, какое небо синее! За нашей московской хмарью я и забыла, что такое бывает.

— Запаримся мы в шерстяных кофтах, — заметила Александра.

— Ничего, ба, сейчас гид подъедет на своей машине, там и положишь кофту.

По Аниной программе утром до жаркого солнца они должны были съездить на бывшие здесь неподалеку развалины древнего Карфагена. Посмотреть на свежую голову Карфаген, потом вернуться в отель, отдохнуть, пообедать, а там и ехать за тридцать километров на курорт к морю, к знаменитой талассотерапии, знаменитым морским грязям, которыми лечили свои недуги еще римские легионеры Сципиона Младшего — Африканского.

— У нас полчаса свободных, — распорядилась Анна, — гид говорит по-французски.

— Считаешь, поймем? — насмешливо спросила внучку Александра.

— Считаю, поймете — одна профессорская голова хорошо, а две лучше. А чего не сообразите,

яобъясню на пальцах.

Слюбовью глядя на внучку, Александра Александровна в который раз подумала о том, до чего же она похожа на свою прабабушку Анну Карповну. Так же пожимает плечами, так же готова к пикировке в любую минуту. Такое же у нее лицо, — вроде не выразительное, но это пока она не улыбнулась, пока не просияли ее светоносные карие глаза.

Тут подошел к ним полненький смуглый мальчуган лет одиннадцати с легким пластмассовым блюдом на голове, а в блюде и в руках — аккуратненькие букетики желтоватых цветов

367

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

жасмина, завернутые в разноцветные бумажные кулечки. На мальчике чистая белая футболка, чистые джинсовые шорты, светло-серые носки в тон и крепкие коричневые сандалии, тоже очень аккуратные, вычищенные. Мальчик улыбается очень искренне, не то что без тени заискивания, а даже с некоторым подчеркнутым достоинством. Его черные лукавые глаза прирожденного торговца сияют весельем, надеждой и отвагой.

Наверное, оттого, что у мальчика такой веселый, достойный, ободряющий вид, не купить у него цветы просто невозможно.

— Нельзя у такого хорошенького мальчугана не купить, — говорит Ксения.

— А куда мы их? — спрашивает Александра. — Да ничего, ба, возложим на развалины Карфагена, — поддерживает Ксению Анна и покупает у мальчика три букетика цветов в синем, красном и желтом кулечках, протягивая ему

купюру в десять динаров.

Мальчик лезет в карман за сдачей, но Анна отмахивается от него: дескать, ничего не надо.

— Мерси! Гран мерси! — радостно говорит мальчик. В это время из гостиницы вываливается гурьба говорливых немецких туристов, мальчик тут же направляется к ним, но, приостановившись и обернувшись к своим недавним покупательницам, вдруг говорит: «Зба-си-ба!» (В арабском языке нет звука «П».)

— Пожалуйста! — смеются ему в ответ и Анна, и Александра, и Ксения, им так приятно услышать родное слово.

— Смотрите, девочки, а вон и церковь с нашим восьмиконечным православным крестом, —

368

AV E M A R I A

первой увидела дальнозоркая Александра. — Через дорогу. Вперед!

И все трое, переждав поток машин, перешли улицу, по обе стороны которой стояли высокие финиковые пальмы с их чешуйчатыми, окостенелыми на вид стволами и длинными зеленоватыми листьями, словно вырезанными из жести и как бы подхваченными в пучок у самой верхушки.

На обочине улицы у церкви были припаркованы два очень дорогих и несколько заурядных автомобилей. На тротуаре у самой паперти два седовласых черноглазых и чернобровых господина в дорогих светлых костюмах и белых рубашках при галстуках беседовали на смеси арабского и французского с худеньким стариком в парадном обмундировании капрала Иностранного легиона: в черных армейских ботинках, светло-серых брюках, плотной белой рубашке с короткими рукавами и синими погонами со свисающей на плечи красной бахромой эполет и в высоком белом кепи, который предписывалось носить в легионе только по случаю событий особой значимости.

— Хороша, чертовка! — при виде Анны сказал по-французски один из солидных господ, похожих на братьев, другому. — Куда ты смотришь, Муса? Вон она!

— Молодые люди, — окинув господ холодным царственным взглядом, сказала Анна, — молодые люди, вы могли бы быть поскромнее в виду храма!

— Она права, Сулейман, — сказал по-арабски один из пожилых господ другому.

Немолодые, богато одетые господа смутились, а старик в форме капрала был явно до-

369

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

волен, он даже отвернулся, чтобы не показать этого.

— Аня, что ты им сказала?

— Да ничего особенного, ба, сказала, чтобы не отпускали сальности в виду храма.

— Господи, до чего ты похожа на мою маму!

Впоследние годы она так же могла посмотреть и так же сказать. Берет свое графская кровь.

— Бабушка, ну что ты! — смутилась внучка. — Ой, у вас косынки, а у меня нет, — воскликнула Ксения, — так нельзя. Ладно, я на улице

подожду.

Небольшой храм был полон прихожан. Из раскрытых настежь арочных дверей наносило запахом ладана, расплавленного воска и свечного нагара, слышалось пение женского хора.

Вэту минуту, троекратно воскликнув «Господи, помилуй», хор смолк и вступил священник, невидимый с порога из-за голов паствы, тоже неясно различимых в намоленой полутьме храма, в отблесках возженных свечей с их непременными запахами расплавленного воска и свечного нагара, с золотисто-серыми полосами света, бьющими в узкие окна под куполом.

Вступил священник:

— Боже духов и всякия плоти, смерть поправый, живот мiру твоему даровый: Сам, Господи, упокой душу рабы твоея…

Голос священника был глуховат, негромок и за плотно стоящими прихожанами ни бабушка, ни внучка не расслышали произнесенное священником имя. А он продолжал:

— …вместе светле, вместе злачне, вместе покойне…

— Кого отпевают? — шепотом спросила Александра стоявшую вплотную к ней женщину.

370