Переломный момент как незначительные изменения приводят к глобальным переменам

То же самое касается и человека.

Рассмотрим следующую головоломку. Предположим, я дам вам четыре карточки, с одной стороны которых написана буква «А» или «Б», а с обратной — цифра «3» или «6». Они выложены таким образом, что вы видите две карточки с буквами «А» и «Б» и две

сцифрами «3» и «6». Правило таково, что карточка

сгласной буквой всегда имеет четное число на обороте. Какую из карточек вы перевернете, чтобы проверить соблюдение этого правила? Ответ двойной: это карточка с буквой «А» и карточка с цифрой «3». Однако подавляющее большинство людей, которым предлагают этот тест, делают все не так. Они, как правило, указывают только на карточку с буквой «А» или же на две карточки — с буквой «А» и с цифрой «6». Это сложная задача. Но позвольте предложить вам еще одну. Предположим, четыре человека сидят в баре. Один пьет колу. Одному 16 лет. Один пьет пиво. Еще одному 25 лет. Исходя из закона о том, что лицам, не достигшим 21-летнего возраста, запрещено пить алкогольные напитки, чье удостоверение личности нам требуется проверить, чтобы убедиться в том, что закон соблюдается? На этот раз ответить проще. Я уверен, что почти каждый справится с этим заданием: надо проверить удостоверение личности у того, кто пьет пиво, и у 16-летнего. Но психолог Леда Космидес (которая и придумала данный пример) указывает на то, что эта головоломка аналогична вышеприве-

денной (с «А», «Б», «3» и «6»). Разница только в том, что

вней речь идет о людях, а не о цифрах. А во всем, что касается людей, мы, как правило, разбираемся лучше, чем в мире абстракций.

Ошибка, которую мы совершаем, думая о характере как о чем-то унифицированном и всеобъемлющем, очень напоминает белое пятно, с которым мы сталкиваемся, когда обрабатываем информацию. Психологи называют такую тенденцию ошибкой фундаментального объяснения. Это замысловатое выражение означает, что, когда речь заходит о толковании поведения других людей, мы постоянно совершаем ошибку, переоценивая фундаментальность черт характера и недооценивая важность среды и обстоятельств. Мы всегда тянемся не к ситуативному, а к «логическому» объяснению событий. Например,

водном из экспериментов группу людей попросили посмотреть на две одинаково талантливые команды баскетболистов. Первая команда играла в условиях хорошо освещенного зала и постоянно забрасывала мячи в корзину, а вторая играла при плохом освещении, и, разумеется, игроки часто промахивались. Потом участников эксперимента попросили дать оценку игрокам. Игроков, которым достался хорошо освещенный зал, назвали лучшими.

Вдругом эксперименте группе людей сообщили, что они будут играть в викторину. Их разделили на пары и предложили тянуть жребий. Один чело-

век вытягивал карточку, где говорилось, что он будет участником. Другой получал карточку, гласящую, что он будет ведущим. Потом ведущего просили составить список «трудных, но не безнадежных» вопросов из области его интересов или знаний, так что человек, увлекающийся, скажем, украинской народной музыкой, выдавал серию вопросов об украинской народной музыке. Вопросы задавали участнику, и, когда викторина закончилась, обе стороны попросили оценить общий уровень знаний друг друга. Участники заявили, что ведущие обладают большими знаниями, чем они сами.

Вы можете провести эти эксперименты посредством тысячи разных методик, и результат будет почти всегда одним и тем же. Это происходит даже тогда, когда вы предоставляете людям четкое и непосредственное контекстуальное объяснение поведения, которое им требуется оценить: говорите, что спортивный зал в первом случае был лучше освещен, что участнику приходилось отвечать на очень каверзные вопросы. Однако в конечном итоге это ничего особенно не меняет. В нас есть нечто, заставляющее инстинктивно объяснять окружающий мир в самых общих человеческих понятиях: он лучше играет в баскетбол, этот человек умнее меня.

Мы поступаем так потому, что, как и обезьянкиигрунки, от природы в большей степени склонны к личностным объяснениям, а не к контекстуальным.

Ошибка фундаментального объяснения делает мир проще и понятнее. В последние годы возрос интерес к идее о том, что одним из самых главных факторов, объясняющих характер личности, является очередность рождения: старшие дети склонны доминировать и консервативны, младшие — более изобретательны и свободолюбивы. Однако, когда психологи пытаются проверить эту теорию, их ответы звучат так же, как выводы Хартшорна и Мэй. Мы отмечаем влияние очередности рождения, но, как подчеркивает психолог Джудит Харрис в своей книге The Nurture Assumption («Теории воспитания»), только в пределах семьи. Когда дети находятся вдали от своих семей, старшие уже не доминируют, а младшие становятся не более свободолюбивыми, чем все остальные. Миф о влиянии очередности рождения — это еще один пример ошибки фундаментального объяснения в действии. Но можно понять, почему он нас так привлекает: гораздо проще объяснить поступки людей исходя из порядка их рождения. Если нам придется постоянно оценивать каждого из окружающих, как мы сможем составить логическую картину мира? Насколько тяжелее нам будет принимать тысячи необходимых решений о том, нравится ли нам тот или иной человек, любим ли мы его, доверяем ли ему, хотим ли получить от него совет. Психолог Уолтер Мишел утверждает, что человеческий ум — это своего рода «редукционный клапан», который «организует

и поддерживает непрерывность восприятия, даже перед лицом постоянно наблюдаемых изменений в поведении». Он пишет:

«Когда мы наблюдаем за женщиной, которая иногда представляется враждебной и агрессивно независимой, но в других случаях становится пассивной, зависимой

иженственной, наш “редукционный клапан” заставляет нас выбирать между этими состояниями. Мы решаем, что один тип поведения поддерживает другой или они оба поддерживают некий третий мотив. Она должна быть в действительности мегерой с фасадом пассивности или же она мягкосердечная, пассивно-зависи- мая женщина с защитной маской агрессивности. Но, возможно, природа многообразнее и шире, чем наше восприятие. И эта леди может оказаться враждебной, агрессивно независимой, пассивной, зависимой, женственной, злобной, мягкосердечной, жестокой личностью одновременно. Разумеется, то, какова она в данный конкретный момент, не зависит от случая или каприза — это зависит от того, с кем она сейчас, когда, в каких условиях, и от многого-многого другого. Но каждая из этих сторон характера может быть неотъемлемой

иподлинной составляющей ее личности».

Таким образом, характер — это не то, что мы думаем или, точнее, хотим видеть. Это нестабильный, легкоузнаваемый набор тесно взаимосвязанных

черт — так нам только кажется из-за ошибки в устройстве наших мозгов. Характер больше похож на связку привычек, стремлений и интересов, слабо скрепленную и зависящую в определенные периоды времени от обстоятельств и ситуации. Причина, по которой большинство из нас обладают, как представляется, устойчивым характером, состоит в том, что большинство из нас умеет контролировать себя в тех или иных обстоятельствах. Мне очень весело на дружеских застольях. По этой причине я часто устраиваю их, и мои друзья видят меня там и решают, что я веселый человек. А если бы я не смог часто устраивать застолья? Если бы мои друзья вместо этого увидели бы меня в других ситуациях, в которых я слабо контролирую себя или не контролирую вовсе (например, когда на меня надвигаются четверо агрессивно настроенных юнцов в грязном вагоне метро), возможно, они не стали бы думать, что со мной так уж весело.

5

Несколько лет назад два психолога из Принстонского университета, Джон Дарли и Дэниел Батсон, решили провести исследование, идея которого основана на библейской истории о добром самаритянине. Это история из Нового Завета, из Евангелия от Луки. Она рассказывает о путнике, которого побили, ограбили и оставили умирать на обочине дороги, ведущей

из Иерусалима в Иерихон. Священник и левит (два весьма достойных и благочестивых члена общества) увидели его, но не остановились и прошли мимо. Единственным человеком, который оказал бедняге помощь, оказался некий самаритянин (член презренного меньшинства), который «подошед перевязал ему раны» (Лук. 10:11) и привез его в гостиницу. Дарли и Батсон решили воспроизвести эти события в Принстонской богословской семинарии. Получился эксперимент во всех традициях ошибки фундаментального объяснения, и это ярко демонстрирует влияние силы обстоятельств на то, как мы воспринимаем социальные эпидемии всех типов.

Дарли и Батсон встретились в индивидуальном порядке с группой семинаристов и попросили каждого из них подготовить по заданной библейской теме краткую беседу, а затем отправиться к ближайшему зданию и провести ее там. На пути к месту проведения беседы каждый семинарист наталкивался на человека, сидевшего, скорчившись, на аллее, с опущенной головой и закрытыми глазами. Он кашлял и стонал. Вопрос был в том, кто остановится и окажет помощь. Дарли и Батсон ввели три экспериментальные переменные, чтобы полученные результаты легче было осмыслить. До начала эксперимента всем студентам роздали опросники, имеющие целью выяснить, почему они приняли решение изучать богословие. Рассматривают ли они религию как средство

личностной и духовной самореализации? Или они встали на этот путь в поисках смысла обыденной жизни? Кроме того, психологи подготовили для студентов разные темы бесед. Некоторых попросили поговорить о связи между «профессией» духовника и призванием к духовному служению. Другим предложили обсудить притчу о добром самаритянине.

Вконечном итоге условия заданий, которые давали экспериментаторы семинаристам, были различными.

Внекоторых случаях, отправляя студента в путь, экспериментатор смотрел на часы и произносил: «О, ты опаздываешь. Они ждут тебя уже несколько минут. Надо поторопиться». В других случаях он говорил: «Они будут готовы принять тебя только через несколько минут, но ты можешь уже идти».

Если вы попросите кого-то предсказать, кто из семинаристов исполнил роль доброго самаритянина, ответы будут однотипными. Почти все будут говорить, что остановятся, скорее всего, те студенты, которые ступили на путь духовного служения, чтобы помогать людям, и те, которым напомнили о важности сострадания, зачитав им притчу. Большинство из нас, скорее всего, согласится с таким выводом. Но в действительности ни один из этих факторов не имел никакого значения. «Трудно придумать, для кого нормы, взывающие к помощи страждущему, могут быть более важны, чем для человека, помнящего о добром самаритянине. Но при всем при том это мало

влияет на готовность реально помочь, — заключили Дарли и Батсон. — На самом деле в нескольких случаях студент семинарии, спешащий провести беседу по библейской притче о добром самаритянине, практически переступал через жертву и шел дальше». Единственное, что действительно играло роль, так это то, насколько спешил студент. Из всей группы, которая спешила, 10% остановились, чтобы помочь. Из группы, которая знала, что у них есть несколько минут, остановилось 63%.

Иными словами, это исследование предполагает, что убеждения вашего сердца и конкретное содержание ваших мыслей в конечном итоге не так важны в управлении вашими действиями, как непосредственная ситуация, в которой вам приходится действовать. Слова «о, ты опаздываешь» могут в конкретный момент превратить человека, как правило, сострадательного, в безразличного к мучениям ближнего, то есть буквально в другого человека. Эпидемии, по сути, связаны именно с таким процессом трансформации. Когда мы пытаемся вызвать эпидемию идеи, общественного мнения или товара, мы стараемся изменить нашу аудиторию в одном маленьком, но важном аспекте: мы стараемся заразить ее, охватить нашей эпидемией, обратить из обороняющейся массы в ту, которая принимает нас. Это можно осуществить через влияние особого рода людей, людей с экстраординарными личными связями. Тут действует закон малых

чисел. Этого можно добиться, изменив содержание сообщения, сделав весть такой запоминающейся, что она застрянет в мозгу многих людей и побудит их к действию. Тут действует фактор прилипчивости. И то, и другое нам легко понять. Но надо помнить и о том, что незначительные изменения в ситуации могут в начале эпидемии сыграть такую же важную роль, даже несмотря на то, что на первый взгляд это идет вразрез с нашими самыми сокровенными представлениями о человеческой натуре.

Это не означает, что наше внутреннее психологическое состояние и личная история не влияют на наше поведение. Огромный процент тех, кто совершает акты насилия, имеют те или иные психические отклонения или происходят из очень неблагополучных семей. Но есть колоссальная разница между склонностью к насилию и фактическим совершением преступления. Преступление — это относительно редкое и аномальное событие. Чтобы оно совершилось, должно случиться нечто, что подтолкнет неблагополучного человека к насилию. И, согласно закону силы обстоятельств, эти переломные моменты могут быть вызваны незначительными сигналами, такими как ежедневно видимые признаки беспорядка — граффити и безбилетный проезд.

Понимание этого позволяет сделать очень важные выводы. Прежнее представление о том, что всему виной склонность к насилию (что причины насилия —