Переломный момент как незначительные изменения приводят к глобальным переменам

за исключением кольцевого экспресса, курсировавшего по центру города, был покрыт граффити — сверху донизу, внутри и снаружи. Зимой в вагонах было холодно, так как немногие из них обогревались. Летом в них было душно, потому что ни в одном не было кондиционера. Сегодня экспресс № 2 разгоняется до 65 км/ч и более, с грохотом несясь к остановке на Чамберс-стрит. Сомнительно, чтобы во времена Готца поезда ездили так быстро. В 1984 году в системе подземки существовало более 500 «узких мест» — участков, где поездам было небезопасно двигаться со скоростью больше 25 км/ч. Безбилетники были обычным явлением, и это ежегодно оборачивалось для транспортного управления недополучением прибыли в 150 млн долларов. За год в подземке совершалось примерно 15 000 преступлений — а к концу того десятилетия их число возросло до 20 000. Нападения на пассажиров со стороны попрошаек и мелких хулиганов были настолько привычным делом, что пассажиропоток упал до самого низкого уровня за всю историю подземки. Уильям Браттон, ставший впоследствии ключевой фигурой в успешной борьбе против преступности в нью-йоркской подземке, прожил до того несколько лет в Бостоне. То, что он увидел в Нью-Йорке, его потрясло:

«Выстояв, как мне показалось, бесконечную очередь, чтобы купить жетон, я попытался опустить его в про-

резь автомата и увидел, что тот заклинило. Кто-то намеренно испортил его. Не сумев оплатить проезд, чтобы попасть в метро, мы вынуждены были войти через грохочущие двери, у которых стоял неряшливого вида человек с протянутой рукой; поломав турникет, он теперь требовал, чтобы пассажиры отдавали жетоны лично ему. Тем временем один из его дружков, приставив рот к щели монетоприемника, вытаскивал зубами застрявшие там монеты, покрывая все слюнями. Большинство людей были слишком напуганы, чтобы пререкаться с этими ребятами: “На, бери этот чертов жетон, какая мне разница!” Большинство пассажиров миновали турникеты бесплатно. Это все равно, что попасть в транспортную версию дантова ада».

Таков был Нью-Йорк 1980-х годов — город в тисках одной из самых свирепых за всю его историю эпидемий преступности. Но внезапно, безо всякого видимого повода, эта эпидемия пошла на спад. Достигнув своей наивысшей точки в 1990 году, уровень преступности начал стремительно снижаться. Количество убийств сократилось на две трети, а число тяжких преступлений — наполовину. В других городах в этот период также наблюдалось падение уровня преступности. Но нигде уровень насилия не снижался так резко и быстро. К концу десятилетия в подземке совершалось на 75% меньше преступлений, чем в начале 1980-х. В 1996 году, когда Готца повторно вы-

звали в суд в качестве ответчика в гражданском иске от имени Даррела Кэби, сам Готц, похоже, уже стал анахронизмом. В тот период, когда Нью-Йорк превратился в самый безопасный в стране мегаполис, было трудно вспомнить, что именно когда-то символизировал Готц. Больше того, казалось непостижимым, что кто-то мог направить на кого-то пистолет в вагоне подземки и стать при этом героем.

2

Надо признать, что рассуждения о преступности в контексте эпидемии звучат немного странно. Обычно мы говорим об «эпидемии насилия» или о «волнах преступности», но для нас вовсе не очевидно, что преступность подпадает под те же законы распространения эпидемий, что и ситуация с ботинками Hush Puppies или поездка Пола Ревира. В основе тех эпидемий лежали довольно очевидные и простые причины — речь шла о товаре и о тревожном известии. Но преступность — это не однородное самостоятельное явление, а термин, обозначающий невероятно разнообразные и сложные типы поведения. Преступные действия имеют серьезные последствия. Преступник вынужден делать нечто, ставящее его самого под большую угрозу. Сказать о ком-то, что он преступник, — это все равно что назвать этого человека злобным, склонным к насилию, опасным, нечестным, ненадежным и т. д. Од-

нако ни одна из этих психологических характеристик, по всей видимости, не способна легко передаваться от одного человека другому. Преступники не подхватывают склонность к преступлениям как простуду. И все же что-то в этом роде происходило в Нью-Йорке. А потом все изменилось. С начала и до середины 1990-х годов в Нью-Йорке не наблюдалось переселения народов. Никто не выходил на улицы и не учил потенциальных нарушителей закона разнице между добром и злом. На самом пике волны преступности

вгороде проживало столько же психически нездоровых людей с преступными наклонностями, сколько и при ее резком падении. Но по какой-то причине десятки тысяч этих людей вдруг перестали совершать преступления. В 1984 году столкновение между рассерженным пассажиром метро и четырьмя чернокожими юнцами закончилось кровопролитием. Сегодня такие же столкновения в нью-йоркской подземке уже не ведут к жесткому насилию. Что же произошло?

Ответ дает третий закон распространения эпидемий — сила обстоятельств. Закон малых чисел рассматривает людей, которые играют важнейшую роль

враспространении информации. В главе о телешоу «Улица Сезам» и «Подсказки Блю» рассказывалось о факторе прилипчивости. Здесь разъяснялось, что для начала эпидемии необходимо, чтобы идеи запомнились и побуждали нас к действию. Мы познакомились с людьми, которые эти идеи распространяют, мы

порождавшей высокий уровень насилия среди гангстеров и наркоторговцев. Экономический подъем привел к тому, что многие люди, которые в других обстоятельствах были бы втянуты в преступность, получили вместо этого легальную работу. А из-за общего старения населения стало меньше мужчин

ввозрасте от 18 до 24 лет, которые чаще всего прибегают к насилию. Тем не менее все это не снимает вопроса о том, почему сократился уровень преступности в Нью-Йорке. Ведь в тот период, когда эпидемия преступности в городе пошла на спад, экономическая ситуация там оставалась прежней. Продолжался застой. Социальная помощь жителям беднейших районов города в начале 1990-х годов была значительно урезана. Спад эпидемии распространения кокаина

вНью-Йорке — это значимый фактор, но опять же наркоторговля сокращалась постепенно, и этот процесс начался еще до резкого падения уровня преступности. Что касается старения населения, то благодаря миграции в 1980–1990-х годах город начал, наоборот, омолаживаться. И как бы там ни было, все это лишь долгосрочные тенденции, которые могли бы привести к постепенным изменениям. Однако падение уровня преступности в Нью-Йорке было никак не постепенным. И что-то еще явно сыграло роль в прекращении эпидемии преступности в этом городе.

Самый загадочный кандидат на роль этого «чего-то еще» называется теорией «разбитых окон».

«Разбитые окна» — порождение ума криминалистов Джеймса Уилсона и Джорджа Келлинга. По их теории преступность — это неизбежный результат отсутствия порядка. Если окно разбито и не застеклено, то люди, проходящие мимо, решают, что всем все равно и никто ни за что не отвечает. Вскоре будут разбиты и другие окна, и ощущение безнаказанности распространится от здания с такими окнами на всю улицу, посылая сигнал всей округе. Как пишут эти криминалисты, в городе такие относительно небольшие проблемы, как граффити, нарушения общественного порядка и агрессивное попрошайничество, — это такой же сигнал, как разбитые окна, призывающий к более серьезным преступлениям:

«Уличные воришки и грабители, случайные или профессиональные, считают, что у них меньше шансов быть пойманными или даже опознанными, если они будут действовать на улицах, где потенциальные жертвы уже запуганы царящими здесь нравами. Если местные жители не могут пресечь действия какого-нибудь попрошайки, пристающего к прохожему, вор может решить, что они вряд ли вызовут полицию или вмешаются, когда будет происходить ограбление».

Это эпидемиологическая теория преступности. Она гласит, что преступность заразна (так же, как тенденции моды), что она может начаться с разбитого

окна и распространиться по всей округе. Однако переломный момент для такой эпидемии обуславливается не людьми определенного типа — Объединителями вроде Лоис Вайсберг или Знатоками, такими как Марк Алперт. Здесь нужно нечто вещественное, такое как граффити. Побуждение к какому-либо типу поведения исходит не от определенного человека, но от неких условий внешней среды. В середине 1980-х годов Келлинга пригласили в качестве консультанта в ньюйоркское транспортное управление, и он предложил применить на практике теорию «разбитых окон». Новому директору нью-йоркской подземки Дэвиду Ганну поручили реализовать многомиллиардный проект перестройки этой транспортной системы. Многие защитники тогдашней подземки убеждали Ганна не беспокоиться по поводу граффити, а обратить внимание на более серьезные вопросы, такие как техническая ненадежность метро и преступность, что выглядело вполне разумным советом. Озабоченность по поводу граффити, в то время как сама система метрополитена находилась на грани краха, выглядела такой же бесполезной, как чистка бортов «Титаника», когда корабль шел прямо на айсберг. Однако Ганн настаивал: «Граффити — это символ краха системы. Если начинать процесс перестройки организации и ее морального состояния, то первой должна стать победа над граффити. Если мы не выиграем эту битву, все реформы управления и материально-технические из-

менения просто не состоятся. Мы готовы внедрить новые поезда стоимостью до 10 млн долларов каждый, но если мы не защитим их от вандализма, то буквально через день их изуродуют».

Ганн создал новую управленческую систему, определил задачи по очистке подземки от граффити — маршрут за маршрутом, состав за составом — и установил сроки. Он начал с поезда №7, который соединяет Квинс с центром Манхэттена, и принялся экспериментировать с новыми технологиями счищения краски. В вагонах из нержавеющей стали использовались растворители. Если вагоны были покрашены, то поверх граффити наносили свежий слой краски. Ганн взял себе за правило не отступать — если вагон был восстановлен, нельзя допустить, чтобы его снова обезобразили. «Для нас это было сродни религии», — рассказывает Ганн. В конце первого маршрута в Бронксе, где поезда останавливаются, прежде чем вернуться

вМанхэттен, Ганн установил моечный пункт. Если вагон приходил с граффити на стенах, надписи и рисунки должны были смыть во время разворота,

впротивном случае вагон вообще выводили из эксплуатации. Грязные вагоны, с которых еще не смыли граффити, ни в коем случае не должны были смешиваться с чистыми. Идея заключалась в том, чтобы донести до вандалов совершенно четкое послание.

«У нас было депо в Гарлеме, на Сто тридцать пятой улице, где вагоны стояли ночью, — говорит Ганн. —

В первую же ночь явились подростки и покрыли стены вагонов белой краской. На следующую ночь, когда она высохла, они пришли снова — продолжить. На третью ночь они раскрасили вагоны цветной краской. Они трудились три ночи. Мы знали, что парни будут заниматься одним из грязных поездов, и только ждали, когда они закончат свою “работу”. А потом мы взяли валики и все закрасили. Парни были расстроены до слез, но мы закрасили все, снизу доверху. Это было наше им послание. Хотите потратить три ночи на то, чтобы обезобразить поезд? Валяйте! Но ваши художества никто никогда не увидит».

Ганн вел борьбу с граффити с 1984 по 1990 год. А когда транспортное управление наняло на должность начальника транспортной полиции Уильяма Браттона, начался второй этап восстановления метрополитена. Браттон, так же как и Ганн, был последователем теории «разбитых окон». Он считает Келлинга своим учителем, поэтому его первые шаги на поприще начальника полиции были такими же донкихотскими, как и у Ганна. При высочайшем уровне тяжких преступлений в метро Браттон решил покончить с проблемой безбилетного проезда. Почему? Потому что он верил, что, так же как и проблема граффити, огромное число «зайцев» служило сигналом, показателем отсутствия порядка, и это поощряло совершение более тяжких преступлений. По подсчетам, ежедневно 170 000 людей входили в метро, изво-