Переломный момент как незначительные изменения приводят к глобальным переменам

дения. В одном случае речь шла об исследовании, показавшем, что люди, смотревшие новости на ABC с Питером Дженнингсом, голосовали за республиканцев активнее, чем те, кто смотрел Тома Брокау или Дэна Райзера, потому что каким-то образом, неосознанно, Дженнингсу удалось подать сигнал о том, что он поддерживает республиканских кандидатов. Во втором случае говорилось об исследовании, продемонстрировавшем, как харизматичным личностям удается, не говоря ни слова, переносить свое эмоциональное состояние на других людей. Результаты этих двух исследований можно отнести к самой сути закона малых чисел, поскольку они предполагают следующее: то, что мы считаем внутренним состоянием (приоритеты и эмоции), на самом деле подвержено мощному, необъяснимому и, как нам кажется, нелогичному личностному воздействию. Со стороны диктора новостей, которого мы видим всего несколько минут в день, или кого-то, с кем в ходе эксперимента мы сидим рядом всего две минуты. Суть закона силы обстоятельств заключается в том, что один и тот же аспект может быть верен для определенных типов среды и что под влиянием аспектов, которые мы необязательно умеем объяснить, наше внутреннее состояние зависит от внешних по отношению к нам обстоятельств. У психологов есть богатый опыт экспериментов, подтверждающих это. Позвольте привести здесь всего несколько примеров.

Целью эксперимента было попытаться выяснить, почему тюрьма — это такое ужасное место. В том ли дело, что там находятся ужасные люди, или тюрьма — это такая жуткая среда, которая делает этих людей ужасными? В ответе на этот вопрос кроется ответ

ина вопросы, вызванные инцидентом с Берни Готцем

икампанией по уборке в метро: насколько сильно непосредственное окружение влияет на поведение людей? То, что обнаружил Зимбардо, буквально ошарашило его. «Охранники», которые ранее называли себя пацифистами, очень быстро вошли в роль жестоких усмирителей. В первую же свою смену они разбудили «узников» в два часа ночи и заставили отжиматься от пола, а потом выстроиться вдоль стены

ивыполнять другие унизительные приказы. На утро второго дня «заключенные» взбунтовались. Они сорвали с себя тюремные номера и забаррикадировались в камерах. «Тюремщики» отреагировали на это, сорвав с «заключенных» одежду и поливая их из огнетушителей. Зачинщик бунта был брошен в одиночную камеру. «Временами мы вели себя очень грубо, кричали им что-то прямо в лицо, — вспоминает один из “охранников”. — Это была часть общей атмосферы террора». По мере развития эксперимента «охранники» становились все более жестокими, у них стали проявляться садистские наклонности. «Мы были не готовы к силе перемен и скорости, с которой они происходили», — рассказывал позднее Зимбардо. «Ох-

ранники» заставляли «заключенных» признаваться друг другу в любви, маршировать по коридору в наручниках и с бумажными пакетами на головах. «Это было совершенно не похоже на то, как я веду себя теперь, — вспоминает другой “охранник”. — Я был очень изобретателен в своей жестокости».

Через 36 часов у одного из «заключенных» началась истерика, и его пришлось отпустить. Еще четверых отпустили позже в связи с «сильнейшей депрессией, приступами плача, ярости и обостренной тревожностью». Изначально Зимбардо планировал двухнедельный эксперимент, но вынужден был прекратить его через шесть дней. «Теперь я понимаю, — говорит один из “заключенных”, — что каким бы психически здоровым я ни считал себя, я просто не мог контролировать свое поведение в тюрьме». Другой заявил: «Я начал ощущать, что моя личность распадается, что человек, которого я называл ранее своим именем, человек, который добровольно согласился на то, чтобы его привели в эту тюрьму (потому что для меня она действительно стала тюрьмой, и я не считал это экспериментом или симуляцией), был отделен от меня и удалился настолько, что в конце я уже не был самим собой. Я стал заключенным номер 416, который в конечном итоге принимал решения о том, как поступать».

Зимбардо пришел к выводу, что существуют специфические ситуации, настолько жесткие, что они

могут вызвать не свойственное людям поведение. Ключевое слово здесь — ситуация. Зимбардо не говорит о среде, о главных внешних факторах влияния на нашу жизнь. Он не отрицает того, что родительское воспитание обуславливает то, кем мы становимся,

вкакую школу идем, каких друзей заводим и среди какого окружения живем. Все это, несомненно, важно. Не отрицает он и значения генов. Большинство психологов полагает, что наша натура (то, что заложено

внас генетически), по крайней мере наполовину определяет то, как мы ведем себя. Зимбардо просто указывает на то, что в определенное время, в определенном месте и при определенных условиях многое из этого может быть отметено. В некоторых случаях вы можете взять нормальных людей из хороших школ, счастливых семей и благополучных кварталов и очень сильно повлиять на их поведение, всего лишь изменив то, что непосредственно их окружает.

Тот же самый аргумент был выдвинут в 1920-х годах во время исторической серии экспериментов, проведенных двумя исследователями из Нью-Йорка — Хью Хартшорном и М. Мэй. Они взяли в качестве испытуемых 11 000 школьников в возрасте от восьми до шестнадцати лет. В течение нескольких месяцев их подвергали буквально дюжинам тестов, которые преследовали цель определить степень их честности. Типы тестов, которые применяли Хартшорн и Мэй, значительно повлияли на выводы, сделанные по ре-

206 ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ

зультатам эксперимента, поэтому я расскажу о некоторых из тестов немного подробнее.

Один набор представлял собой стандартный комплект тестов на определение способностей, разработанный Институтом педагогических исследований (предшественник теста SAT 13). В тесте детям давалось задание вписать слова в пропущенные ме-

В арифметическом тесте задавалась задача: «Если сахар стоит 10 центов за фунт, сколько будут стоить пять фунтов?» Ответ просили записать на полях. Тесты надо было выполнить быстрее, чем на самом деле нужно для решения таких заданий, поэтому у многих испытуемых оставалось много нерешенных задач, и, когда время заканчивалось, тесты собирали и выставляли оценки. На следующий день испытуемым предлагали эти же тесты с другими вопросами, но с такой же степенью сложности. На этот раз испытуемым давали ключ к ответам, и им под минимальным надзором предлагалось самим выставить себе оценки. Иными словами, Хартшорн и Мэй провоцировали испытуемых. С ответами в руках и большим числом нерешенных задач у испытуемых были огромные возможности для обмана. А имея результаты тестов за предыдущий день, Хартшорн и Мэй могли сравнить ответы первого и второго дня и определить, насколько каждый испытуемый был нечестен.

Еще один набор состоял из тестов на быстроту — это простейший способ определения способностей. Испытуемым предложили 56 пар чисел и попросили сложить их. Или же им предлагали корректурную пробу — последовательность из сотен произвольно взятых букв алфавита — и просили просмотреть их и подчеркнуть все буквы А. Испытуемым давали минуту на то, чтобы завершить каждый из этих тестов. Затем им раздавали эквивалентные тесты, только на этот раз ограничения во времени не было: испытуемым разрешалось работать дальше, если они того хотели.

Вся серия экспериментов предполагала огромное количество самых разнообразных тестов. Два психолога просили испытуемых пройти тестирование на физические способности, например выполнить подтягивание на перекладине и прыгнуть в длину, а сами тайно наблюдали за детьми, чтобы увидеть, не обманывают ли они, когда сообщают о своих результатах. Они давали своим юным испытуемым тесты для выполнения дома, где можно было заглянуть в словарь или обратиться за помощью, и сравнивали результаты домашних заданий с результатами аналогичных тестов, проведенных в школе. В итоге результаты экспериментов составили три толстых тома и поставили под сомнение многие представления о человеческом характере.

Во-первых, выяснилось (и это неудивительно), что обманывают часто. В одном случае оценки за тест,

когда обман был возможен, оказались в среднем на 50% выше, чем объективные оценки. Когда Хартшорн и Мэй стали изучать характеристики обмана, некоторые их открытия были такими же очевидными. Способные дети обманывают несколько реже, чем не столь умственно развитые. Девочки обманывают примерно так же часто, как мальчики. Старшие дети обманывают чаще младших, и дети из обеспеченных

исчастливых семей обманывают несколько меньше, чем дети из семей нестабильных и несчастливых. Если проанализировать все данные, то обнаруживаются общие типы поведения, не меняющиеся от теста к тесту.

Но постоянство не было настолько выраженным, как можно было предположить. Не было ни одной неизменной и устойчивой группы обманщиков

ини одной неизменной и устойчивой группы правдивых учеников. Некоторые дети обманывают дома, но не в школе; другие обманывают в школе, но не дома. Если ребенок обманул, скажем, в тесте пропущенных слов, это не означало того, что он обманет и во время корректурной пробы или теста на быстроту. Если вы дадите той же группе детей один и тот же тест, при тех же обстоятельствах, с перерывом в шесть месяцев, то, как обнаружили Хартшорн и Мэй, те же самые дети станут обманывать тем же способом в обоих случаях. Но если вы измените или материал тестирования, или обстановку, в которой оно проводится, изменится и характер обмана.

Хартшорн и Мэй заключили тогда, что честность — это не врожденная черта характера. Она находится под сильным влиянием обстоятельств. По их утверждению:

«…большинство детей будут обманывать в определенных ситуациях, но не станут этого делать в других. Случаи лжи, обмана и воровства, рассмотренные в ходе тестовых ситуаций, использованных в данном исследовании, связаны между собой весьма слабо. Даже простой обман в классе очень специфичен, поскольку ребенок может обмануть во время арифметического теста, но не во время проверки правописания, и т. п. Прибегнет ли ребенок к обману в любой заданной ситуации, зависит отчасти от его умственного развития, возраста, обстановки дома и т. п., а отчасти от природы самой ситуации и его места в ней».

Этот вывод вступает в явное противоречие с тем, что подсказывает нам интуиция. Если я попрошу вас описать характер ваших лучших друзей, вы справитесь с этим быстро и не станете говорить: «Мой друг Говард невероятно щедр, но только тогда, когда я прошу его о чем-то, а не тогда, когда его семья просит его о том же» или «Моя подруга Элис удивительно честный человек в том, что касается личной жизни, но на работе она частенько привирает». Вместо этого вы сообщите мне, что ваш друг Говард щедр, а подруга

Элис честна. Каждый из нас, когда речь заходит о чертах характера, тут же начинает думать в терминах абсолюта, т. е. человек такой или не такой. Но Зимбардо, Хартшорн и Мэй утверждают, что ошибочно думать только в терминах неотъемлемых черт характера и забывать о роли ситуаций. Мы обманываем самих себя в том, что касается реальных факторов, определяющих наше поведение.

Почему мы совершаем такую ошибку? Возможно, это результат того, как эволюция структурировала наш мозг. Например, антропологи, изучающие обе- зьян-игрунков, находят, что этот вид приматов очень слабо воспринимает значение таких вещей, как скелет антилопы, висящий на дереве (верный признак того, что где-то поблизости бродит леопард), или след питона. Известно, что игрунки бодро забираются в чащу, игнорируя свежий след питона, а затем ведут себя как всполошенные, когда наталкиваются на саму змею. Это не означает, что игрунки глупы: они очень сообразительны, когда дело доходит до отношений с другими игрунками. Услышав зов самца, они сразу узнают, принадлежит ли он самцу из их группы или из соседней. Если они слышат плач малыша, то тут же смотрят не в его сторону, а в сторону его матери — они понимают, чей это детеныш. Иными словами, игрунки более чем хорошо обрабатывают социальную информацию, но проигрывают в обработке информации другого рода.