Переломный момент как незначительные изменения приводят к глобальным переменам

БОЛЬШОЙ ПТАХ. Да? (Оглядывает себя.) О, понимаю. Пакет для Большого Птаха, а я и есть большой птах. Иногда я забываю о том, что у меня конкретное имя. Большой Птах означает большого птаха.

Большой Птах грустнеет. Он вдруг осознает, что у всех есть настоящее имя, а у него — только обозначение. Он спрашивает у почтальонши ее имя. Она говорит, что ее зовут Имоджин.

БОЛЬШОЙ ПТАХ. Вот так! Это красивое имя. (Задумчиво смотрит в телекамеру.) Хотел бы и я иметь такое же настоящее имя, как у вас, вместо того, которое меня только обозначает, будто я ка- кое-нибудь яблоко, стул или еще что.

С этого момента Большой Птах начинает искать себе новое имя. С помощью Брюзги он вовлекает в это занятие всех жителей Улицы Сезам. Заклдакл, Бутч, Билл, Омар, Ларри, Сэмми, Эбенезер, Джим, Наполеон, Ланселот, Рокки… Он остановил свой выбор на имени Рой. Но потом, когда все стали называть его новым именем, Большой Птах понял, что вообще-то оно ему не нравится. «Оно какое-то не очень правильное, — говорит он. — Думаю, я сделал большую ошибку». Он идет на попятную. «Даже если Большой Птах — не настоящее имя, — заключает он, — оно мое, и мне нравится, как мои друзья его произносят». Это была,

по крайней мере на первый взгляд, превосходная серия. Сюжет призывает к раздумью, он концептуален

ипри этом увлекателен. Здесь откровенно говорится о чувствах и, в отличие от других детских телешоу, детям сообщают, что быть не всегда счастливым нормально. Но прежде всего серия забавна. Похоже, что это выигрышный сюжет, не так ли?

Авот и нет. Серия с Роем была проверена исследовательской группой «Улицы Сезам», и результаты оказались разочаровывающими. С первой частью — с Брюзгой

иБольшим Птахом — все было в порядке. Как и можно было ожидать, зрители заинтересовались. А потом все стало разваливаться. К началу второй части сцены на улице уровень детского внимания упал до 80%, третьей — до 78%, четвертой — до 40%. Потом было 50 и 20% соответственно. После просмотра телешоу детей спросили, что они увидели. «Мы задавали очень конкретные вопросы и ждали совершенно ясных ответов, — сказала Розмари Трульо, глава исследовательской группы «Улицы Сезам». — На вопрос, о чем была серия, точно ответили 60% опрошенных детей. Как в конце серии чувствовал себя Большой Птах, знали 50%». Для сравнения, результатом тестирования другой серии телепрограммы «Улица Сезам» стало более чем 90% правильных ответов после просмотра. Телешоу просто не произвело впечатления. Оно не врезалось в память.

Почему же оно не удалось? Корень проблемы в самом замысле сюжета — в шутке о том, что Большой

Птах не хотел, чтобы его знали как большого птаха. Но дошкольник просто-напросто не понимает такой игры слов. Дошкольники приходят к выводам о словах и их значениях по мере изучения языка. Один из главных аспектов при этом — принцип взаимной исключительности. Проще говоря, это значит, что маленьким детям трудно поверить в то, что у одного и того же предмета могут быть два разных имени. Дети приходят к естественному умозаключению, утверждает психолог Эллен Маркман, что если предмету или человеку дают второе обозначение, то оно должно относиться к некому вторичному свойству или признаку предмета. Можно понять, насколько полезен такой вывод для ребенка, перед которым стоит труднейшая задача — обозначить словами все на свете. Ребенок, который познакомился со словом «слон», знает с абсолютной точностью, что это не собака. И каждое новое слово делает его представление о мире более точным. Без опоры на принцип взаимной исключительности ребенок, напротив, будет думать, что слон может оказаться всего лишь еще одним обозначением собаки, и тогда с каждым новым словом мир будет казаться ему более запутанным. Кроме того, принцип взаимной исключительности помогает ребенку думать более ясно. «Предположим, — пишет Маркман, — что ребенок, который уже знает слова “яблоко” и “красное”, слышит, как кто-то называет яблоко “круглым”. Руководствуясь принципом вза-

имной исключительности, ребенок может исключить предмет (яблоко) и его цвет (красное) как значения “круглого” и попытаться проанализировать предмет

впоисках другого свойства, которым его можно обозначить».

Это означает, что у детей возникают проблемы с восприятием предметов, имеющих два названия, или с предметами, которые меняют свои названия. У ребенка возникнут трудности с тем, что «дуб» — это дуб и дерево: он вполне может предположить, что

вэтом случае «дерево» — это слово, обозначающее дубы.

Следовательно, суть в том, что, когда Большой Птах больше не хочет, чтобы его называли Большим Птахом, а хочет, чтобы его называли Роем, это гарантированно запутывает дошкольника. Как может кто-либо, имеющий одно имя, захотеть его поменять? Большой Птах говорит, что Большой Птах — это всего лишь описательное имя, это класс животных, к которому он принадлежит, а ему нужно настоящее личное имя. Он не хочет быть деревом, он хочет быть дубом. В той мере, в какой дети понимают, что вообще происходит, они могут подумать, что Большой Птах хочет превратиться в какое-то другое животное или принадлежать к другому классу животных. А как он может это сделать?

Есть еще и более глубокая проблема. «Улица Сезам» — это тележурнал. Типичная серия состоит

по крайней мере из 40 отдельных эпизодов, и каждый длится не больше трех минут. Это уличные сцены с актерами и куклами, мультипликацией и короткометражными фильмами вне студии. В конце 1990-х годов сценаристы телешоу впервые попытались связать такие эпизоды, как «Рой», одной темой. В течение всей предыдущей истории этой программы все фрагменты были абсолютно самостоятельны. Последующие серии «Улицы Сезам» фактически складывались из новых уличных сцен с мультипликационными отрывками и кинофрагментами из архива телешоу.

У создателей программы была причина для такой компоновки «Улицы Сезам». Они исходили из того, что дошкольники могут удерживать внимание только на очень коротких, плотно соединенных друг с другом сегментах. «Мы изучили зрительское поведение маленьких детей и установили, что они с удовольствием смотрят “Смейтесь с нами”, — говорит Ллойд Моррисетт, один из основателей «Улицы Сезам». — Это оказало очень сильное воздействие на ранние выпуски нашей передачи. Этот Занг с его относительно короткими остротами детям, похоже, очень нравился». Кроме того, на создателей «Улицы Сезам» оказала сильное воздействие эффективность телерекламы. Ведь 1960-е годы были золотым веком Мэдисон-авеню, и в то время казалось логичным, что, если 60-секунд- ный рекламный ролик может продать завтрак из овсяных хлопьев для четырехлетнего ребенка, то он может

продать тому же ребенку и знание алфавита. Интерес создателей телешоу к Джиму Хенсону и его куклам отчасти объяснялся тем, что в 1960-х Хенсон руководил весьма успешной рекламной фирмой. Большинство из самых известных кукол было придумано для рекламных кампаний. Большой Птах — это своего рода вариация на тему Семифутового Дракона, которого Хенсон придумал для рекламных роликов фирмы La Choy. Коржик — это эмблема торговой марки Frito-Lay. Гровер участвовал в рекламных фильмах для IBM. Рекламные ролики Хенсона 1950-х и 1960-х годов — безумно смешные, но в них есть мрачноватые и резковатые оттенки, которые, естественно, не присутствуют в выпусках «Улицы Сезам».

«Я думаю, важнейшее свойство формата рекламного ролика — это всего одна тема, — говорит Сэм Гиббон, один из самых первых продюсеров «Улицы Сезам». — Вы продаете одну идею. Концепция разделения “Улицы Сезам” на отдельные фрагменты, достаточно короткие, чтобы они могли решать одну конкретную образовательную задачу, как, например усвоение одной буквы алфавита, опирается во многом на методологию производства рекламных роликов».

Но применим ли рекламный подход к образованию? Дэниел Андерсон говорит, что новые исследования показали: детям в действительности не так уж нравятся телевизионные рекламные ролики, потому что в рекламе не рассказываются истории,

а именно они имеют особую притягательность и значение для юных зрителей. «Улица Сезам» не задумывалась как повествовательная передача: по замыслу она была сборником не связанных между собой эпизодов. «Дело было не только в том, что реклама повлияла на характер ранних выпусков “Улицы Сезам”, — говорит Андерсон. — Была и чисто теоретическая подоплека, которая базировалась на работах Пиаже11, утверждавшего, что дошкольник не способен следить за развитием долгого повествования». Однако уже в конце 1960-х годов это представление было опровергнуто. В возрасте трех, четырех и пяти лет дети могут и не воспринимать замысловатые сюжеты и сюжетные линии. Но сама по себе повествовательная форма, как считают теперь психологи, имеет для них чрезвычайную важность. «Для них это единственный способ организовать мир, организовать собственный опыт, — утверждает Джером Брунер, психолог Нью-Йоркского университета. — Они не умеют создавать теории, которые выстраивают порядок вещей в терминах причины и следствия, взаимоотношений, поэтому они обращаются к историям, и когда они пытаются осмыслить жизнь, они излагают свой опыт в виде историй как основы для будущих размышлений. Если они чего-то не понимают в структуре повествования, это запоминается не очень хорошо, и это, по всей видимости, становится недоступным для последующего осмысления».

Вначале 1980-х годов Брунер принял участие

вудивительном проекте под названием «Рассказы из детской кроватки», вынудившем многих детских психологов поменять свои воззрения. Проект был сосредоточен на двухлетней девочке Эмили из НьюХэйвена. Родители девочки (оба профессора) заметили, что вечером, перед тем как уснуть, их дочь разговаривает сама с собой. Заинтересовавшись этим, они поместили миниатюрный кассетный магнитофон

вее детскую кроватку и стали записывать свои разговоры с ней перед тем, как уложить Эмили в постель, и ее разговоры с собой перед сном. Записи (всего 122) проанализировала группа лингвистов и психологов во главе с Катериной Нельсон из Гарвардского университета. Они обнаружили, что разговоры Эмили с собой были более продвинуты, чем беседы с родителями. Фактически они были намного более продвинутыми. Кэрол Фельдман, одна из членов исследовательской группы, обсуждавшей аудиозаписи Эмили, позднее писала так:

«В целом ее речь, обращенная к самой себе, была намного богаче и сложней [чем во время общения со взрослыми], что заставило всех нас, исследователей в области речевого развития, задуматься о том, соответствует ли система обучения речи, предлагаемая в современной литературе, реальным речевым навыкам маленького ребенка. Как только гас свет и родители выходили из ком-

наты, Эмили демонстрировала потрясающее владение языковыми формами, которого мы никак не могли ожидать от нее [в повседневной речи]».

Фельдман имела в виду такие аспекты, как словарный запас, грамматика и, что самое важное, структура монологов Эмили. Она сочиняла истории, которые объясняли и упорядочивали то, что происходило с ней в жизни. Иногда эти рассказы представляли собой то, что лингвисты называют временным повествованием. Она создавала историю, пытаясь интегрировать события, поступки и чувства в единую структуру. Это — процесс, имеющий громадное значение для умственного развития ребенка. Вот одна из историй, которую рассказала себе Эмили, будучи 32 месяцев от роду. Я приведу большую ее часть, чтобы подчеркнуть, насколько сложна речь у детей, когда они остаются одни.

«Завтра, когда мы проснемся и встанем, сначала я, а потом папа и мама, и ты, мы будем завтракать, как обычно,

апотом мы поиграем, а потом, когда папа придет, придет Карл, и мы соберемся немного поиграть. А потом Карл и Эмили пойдут с кем-нибудь к машине, и потом мы поедем в детский сад (шепотом), и когда мы приедем туда, мы выйдем из машины и пойдем в детский сад,

апапа нас поцелует, потом будет уходить и скажет, и потом мы скажем “до свидания”, потом он поедет на ра-

боту, а мы будем играть в детском садике. Правда, будет весело? Потому что иногда я иду в детский сад, потому что это день детского сада. Иногда я остаюсь на целую неделю с Тантой. А иногда мы играем с мамой и папой. Но обычно, иногда, я, гм, ой, хожу в детский сад. Но сегодня я пойду в детский сад утром. Утром папа, когда

икак всегда мы позавтракаем, и потом мы собираемся…

ипотом мы собираемся… поиграть. Потом мы. Потом позвонят в дверь, и вот сюда идет Карл, и тогда Карл,

итогда мы все будем играть, и тогда…»

Эмили описывает события своей жизни в пятницу. Но это не особенная пятница. Это то, что она считает идеальной пятницей, гипотетической пятницей, в которую происходит все то, что она хочет, чтобы произошло. Это, как пишут Джером Брунер и Джоан Лукарелло в своем комментарии к фрагменту: «…замечательный акт построения мира… она использует тоновую эмфазу, растяжение ключевых слов, “переигрывание”, напоминающее киноправдивость на грани личного присутствия (мы практически видим, как ее друг Карл входит в дом). Как будто для того, чтобы подчеркнуть, что у нее все в порядке, она произносит монолог в ритмичном, почти напевном стиле. И в ходе монолога она с чувством свободы комментирует радостный ход событий (“Правда, будет весело?”)».

Учитывая такую важность повествования, трудно не удивляться успеху «Улицы Сезам». Ведь это теле-