Наследие Н.И. Тряпкина феноменология творчества. Коллективная монография

Раздел I. Мировоззрение поэта

духовная реальность русской жизни в представлении поэта носила максимально противоречивый характер.

Однако впервые, как уже было нами отмечено в предыдущей статье, эта противоречивость русской жизни отразилась в творчестве Тряпкина еще в 1953 году, в стихотворении «По городу Ржеву…». Древний русский город, почти полностью разрушенный в ходе беспрецедентно долгой и кровавой битвы во время Второй мировой войны, не был защищен «святыми пророками», чьи лики «застыли в кошмаре» на стенах разбитого снарядами и бомбами храма. В связи с этим поэт заявляет, что ему «стыдно за бога – за их командира» [2, с. 43].

Отметим, что в этом упреке Богу (видимо, не только из-за цензурных условий лишенному заглавной буквы в имени), звучит искреннее недоумение человека (ощутившего себя, как сказано в более позднем стихотворении, «на рубеже какой-то смутной веры» – [2, с. 167]), тем, что всемогущий Творец не защищает от поругания людьми даже Божьих храмов. Позиция поэта, признававшегося, что «батя мой на всех собраньях церковных пастырей шерстил» [2, с. 104], существенно отличается от отцовского богоборчества. И все же в эту пору Николай Тряпкин остается богоборцем пусть и в меньшей мере, но в том же примерно смысле, что и его отец – «красный командир».

Позже, в стихах 80-х годов, поэт представляет путь, каким он пришел к полному освобождению от представления, что Бог более, чем люди, ответственен за творимое людьми зло.

В наиболее прямом и ясном смысле этот процесс описан в «Стихах о борьбе с религией» (1982). Простой и до боли знакомый сюжет – снос сельской церкви – осложняется, с одной стороны, тем, что главный богоборец – родной отец лирического героя, а с другой тем, что и сам герой, хоть и против воли, становится если не соучастником, то молчаливым, не протестующим свидетелем. Пусть он только смотрел, боясь при этом встретиться с кем-нибудь глазами, «как отцовский топор оставлял на иконах следы» и как, творя варварство, «дрожали отцовские руки», но всё в этом печальном рассказе свидетельствует о том, что отцовское богоборчество признается поэтом как его собственный личный грех: «Ты прости меня, Боже, за поздние эти порывы / И за этот мой горестный крик» [2, с. 338].

41

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

В том же 1982 году, особенно плодотворном в творческом освоении богоборческой темы, Николай Тряпкин пишет не менее горестную «Песнь о российском храме» – опять же сносимом, но и как бы

спасаемом памятью поэта:

Только снятся порою удары вечернего звона,

Инад сердцем моим золотой проплывает хорал.

Ихраню я, как память, те притчи царя Соломона, Что когда-то я там, среди мертвых камней, раскопал.

Ипускай моя песня воскурится славой свободной

Ивосходит, как миф, на высокой волне ветровой...

Он стоял здесь, как свечка, пред ликом земли непогодной И держал свою вахту, как верный собрат-часовой. [2, с. 314]

Пожалуй, никто в русской поэзии не передал с такой силой и болью трагедию убиваемой руками самого народа народной души. Этим пониманием как всенародной, так и личной ответственности за совершаемое объясняется отсутствие в обоих стихотворениях гневных, обличительных слов. О своей собственной ответственности Тряпкин скажет и позже, в «Вербной песне» 1994 года, обращен-

ной к «Всеблагому Иисусу»:

Не держи Ты всевышнего зла За срамные мои вавилоны, – Что срывал я твои купола,

Что кромсал я святые иконы! [2, с. 369]

Народ-богоносец, став народом-богоборцем, восстал на самого себя. И винить некого.

Существенно иначе тема богоборчества раскрывается в «Песни о хождении в край палестинский», начало работы над которой обозначено 1959 годом, а конец – 1973-м.

В первой половине «Песни…» повествуется о паломничестве деда поэта в Святую землю во время гражданской войны. Дед Никанор, напомним, присутствует и в поэме «Гнездо моих отцов», причем отношение поэта к нему – подчеркнуто теплое, местами по-дет- ски восторженное. Дед не только «библеец, книгочей» со старым «Часословом» в руках, но еще и мастер на все руки, у него «в каждом деле – божий дар» [2, с. 226]. В ясно ощутимом конфликте отцовского и дедовского поколений все симпатии поэта на стороне не растерявших веру «дедов».

42

Раздел I. Мировоззрение поэта

Именно этот конфликт побудил разругавшегося со всей семьей деда отправиться в край святой – «чтоб не так щемило». Но «Спасовы места» лишь распалили тоску Никанора по «матушке Расее». Он возвращается домой с «карточками Исуса», то есть с иконками, которые несет не куда-нибудь, а в сельсовет [2, 237].

Вторая половина «Песни…» заметно контрастирует с первой, явно соотносясь со временем арабо-израильских вооруженных конфликтов 1967 и 1973 годов, на что указывает и последняя дата ее написания. Ее тональность приобретает редкий для Тряпкина гневный характер:

И воскликнем в Господа и мать И в Четьи-Минеи:

Что же вы творите здесь опять, Ироды-злодеи?

Почему кровавы здесь пески

И в слезах горючих?

Ине Бог ли рвёт свои виски На сионской круче?

Или вы забыли о Христе, Грязны и лукавы?

Или вновь распять вас на кресте, Подлые Вараввы? [2, с. 238]

Велик соблазн объяснить этот гнев политическим заказом на обличение агрессии Израиля против арабских стран. Но столь прямой и кажущийся очевидным вывод плохо вяжется с откровенно церковной лексикой и особенно с упоминанием распятого Христа, что политическому заказу со стороны атеистической власти никак не соответствует. Да и в контексте духовной эволюции Николая Тряпкина такое объяснение будет выглядеть жалким и куцым.

Пристрастный взгляд может усмотреть здесь, как и в написанных в 1982 году стихотворениях «Проклятие» и «Обращение неофита к народу у дверей первого христианского храма», также затрагивающих, условно говоря, «тему Израиля», некую тень антисемитизма. В действительности, «еврейский вопрос», в отличие от русского, интересовал Николая Тряпкина весьма мало. Только в последние годы жизни жестокие обстоятельства собственного бытия, наложившиеся на острейшие переживания, вызванные крушением

43

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Советского Союза, вырвали у Тряпкина несколько злых строк про «хасидов» в Кремле и «жидовский шалман» у Троицкой Лавры (стихотворение 1993 года «Давайте споем»).

Разгадка в другом: начиная с 70-х годов поэт творчески осваивает библейские, в первую очередь, ветхозаветные тексты. В 80-е им создаются вдохновленные ими «Подражание Экклезиасту», «Стенания у развалин Сиона» и переложения псалмов «Гласом царя Давида». Не прошел Тряпкин, естественно, и мимо Книги Бытия, в том числе и 32-й главы, в которой говорится о борьбе Иакова, родоначальника «12 колен израилевых», с Богом, Который сказал: «отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль; ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь» (Быт., 32, 28).

Согласно православной богословской традиции богоборчество Иакова обычно трактуется не как отрицание Бога, а как свойственное человеку сопротивление созданными Богом, как и все в мире, обстоятельствам жизни. Эта духовная борьба может быть представлена как своего рода диалог между Богом и человеком, спор, который не только допускается, но и благословляется Богом. Но этот библейский сюжет трактуется еще и как предсказание будущего отступничества народа Израиля (это имя переводится обычно как «богоборец») от истинного Бога. На него указывает и хромота Иакова-Израиля, возникшая, когда Некто «коснулся состава бедра его, и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним» (Быт., 32, 25).

Хорошо известно, что наряду с идеологемой «Москва – Третий Рим», в России в XVI–XVII веках весьма распространена было утверждение о том, что Русское царство это «второй Израиль» и что русский народ такой же богоизбранный как народ Израиля. Зримым воплощением этой идеи стал воздвигнутый патриархом Никоном недалеко от Москвы «Новый Иерусалим» – монастырь, облик которого как и место расположения должны были напоминать о местах Святой Земли.

Если с этой позиции взглянуть на «израильские» мотивы в стихах Тряпкина 70-х–80-х годов, все прояснится. И утверждение Л. В. Рыжковой-Гришиной о том, что «интерес к библейским темам, истории Израиля у Н.И. Тряпкина был неподдельным, это было

44

Раздел I. Мировоззрение поэта

отражением его общего интереса к истории и, в частности, к истории и культуре этой страны, тесно связанной с судьбой России» [1], может быть существенно дополнено. Если допустить замену слова «Израиль» словом «Россия», то даже стихотворение все того же 1982 года «Проклятие», которое составители из соображений политкорректности не решаются включить в посмертные сборники поэта, зазвучит совершенно по-другому:

«Израиль мой! Тебе уже не святы Моих письмен горящие столбцы. Да будешь ты испепелён стократы!

Да станут пылью все твои дворцы!» –

Так возгремел Господь из жаркой тучи – И гневный дых пронёсся над страной: «Израиль мой! С твоих железных крючьев Мой лучший сын свалился чуть живой.

Да будут прахом все твои алмазы! Да будет так во все твои века: Броней твоей – короста от проказы, Вином твоим – струя из-под быка!

Искольких ты ограбил и замучил!

Искольких ты оставил сиротой! Израиль мой! Пади с Сионской кручи! Я сам тебя столкну своей пятой». [3]

Возможно, перенесение столь гневных инвектив на адрес родной страны покажется непатриотичным. Стоит, однако, обратить внимание на эпиграф к стихотворению, взятый из 105-го псалма: «И воспылал гнев Господа на народ Его, и возгнушался Он наследием Своим...» (Пс., 105, 40). Напоминая о том, что Израиль– народ Бога и наследие Его и что карается он за предательство Сына Божия, поэт как бы предупреждает: для России и русского народа чаемое богоизбранничество может обернуться такой же карой. Стоит вспомнить следы отцовского топора на святых иконах, о которых Тряпкин писал в ту же пору, чтобы понять: «Проклятие» – это предупреждение или даже грозное пророчество, обращенное к родной стране.

В другом стихотворении этого же года на «израильскую» тему звучит призыв «неофита», как называет себя автор:

45

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Заходите, заходите, будьте люди, а не звери. Эй, вы, отроки и дщери у погасших алтарей! Это я вас призываю: заходите в эти Двери!

Ибо стал я христианин, а вчера был фарисей [2, с. 347]

Таким образом, для России (а стихи, разумеется, написаны для нее), как и для Израиля, уже предавшего Христа, двери христианского храма остаются открытыми. Надо лишь отвергнуть прежнее богоборчество, покаяться в нем – и Господь простит. Именно предавших и боровшихся с ним простит в первую очередь.

Так разные смыслы понятия «богоборчество» как бы закольцовываются в христианском по глубинной сути сознании поэта.

Список литературы

1.Рыжкова-Гришина Л. В. Библейская тема в творчестве Н. И. Тряпкина [Текст : электронный] // Филология и литературоведение. 2013. № 6. URL: http:// philology.snauka.ru/2013/06/507 (дата обращения 23.04.2021).

2.Тряпкин Н. И. Звездное время. Избранные стихотворения. Москва : Литературная Россия, 2018. 384 с.

3.Тряпкин Николай. Проклятие [Текст : электронный] // Стихи.ру : [сайт]. URL: https://www.stihi.ru/2013/05/25/349 (дата обращения 23.04.2021).

Глава 5. «Кто-то окатил меня волшебной влагой»: Тряпкин-мистик

Там, где «прекрасная Вычегда сливается с прекрасной Двиной», Николай Тряпкин пережил свой первый пассионарный взрыв. Это не метафора. Николай Иванович, по мнению публициста и критика Владимира Бондаренко, признавал мистическую значимость северных мест в своей поэтической судьбе [1, с. 18].

«После многих скитаний, – вспоминал Тряпкин, – я определился в одной из деревенек Сольвычегодского района, в километрах семи от Котласа. И там-то, в этой маленькой деревнюшке, и началась моя творческая биография. <…> У меня впервые открылись глаза на Россию и на русскую поэзию, ибо увидел все это я каким-то особым, «нутряным» зрением. А где-то там, совсем рядом, прекрасная Вычегда сливается с прекрасной Двиной. <…> И повсюду – великие леса, осененные великими легендами. <…> И я впервые начал писать стихи, которые самого меня завораживали. Ничего подобного

46

Раздел I. Мировоззрение поэта

со мной никогда не случалось. Я как бы заново родился, или кто-то окатил меня волшебной влагой».

Память о северной глуши поэт хранил до конца своих дней:

Когда-то там, в лесах Устюги, Я неприкаянно кружил. Скрипела ель, стелились вьюги

У староверческих могил… (1995)

Владимир Бондаренко полагал: «Его (Тряпкина) пророческое потаенное слово шло откуда-то из глубины глубин мистической Руси в поисках утраченных истоков, первооснов народного слова. Он был нашим русским дервишем, понятным всем своими прибаутками, частушками, плясовыми и в то же время не понятным почти никому в своих магических эзотерических прозрениях...» Примерно того же мнения придерживается и Лев Анненский: «Уже в раннем творчестве Тряпкин обращается к элементам фольклора (зачин, запев, сказ, повтор, постоянный эпитет, разговорная речь)».

Есть несколько соображений по поводу мистицизма Н. И. Тряпкина. Ныне едва ли не каждому россиянину известно, что Великий Устюг – это родина Деда Мороза, языческой персонификации мороза как силы природы, слившегося с образом Николая Угодника. Но Великий Устюг – это и город больших святых, подвиг которых нами ещё не вполне осознан. Устюжскую землю прославил святитель Стефан Пермский, друг преподобного Сергия Радонежского. А первым на Руси юродивым Христа ради был праведный Прокопий Устюжский, в 1547 г. причисленный к лику святых. Сохранилось предание, что блаженный Прокопий, как-то раз встретив маленькую Марию на улице, поклонился ей в ноги и сказал: «Вот идет мать великого Стефана, епископа и учителя Пермского». В Сольвычегодске родился популярный литературный персонаж – Козьма Прутков. Это место и политической ссылки. Дядю великого Пушкина – Павла Ганнибала, сослали сюда в 1826 г. Несколько лет провёл в Сольвычегодске «отец всех народов» Сталин. Прожив здесь не более трёх лет, Николай Тряпкин сумел почувствовать и принять менталитет коренных северян.

В 1947 году Тряпкин в своем «Сказе» упоминает Лукоморье – малая, но важная деталь. Прежде пушкинисты размещали Лукоморье где угодно, даже у Святогорского Свято-Успенского монастыря,

47

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

где покоится прах А. С. Пушкина. Тряпкин верно локализует Лукоморье северной Русью:

Ты же дуй и колдуй, ветер северный, По Руси по великой, по северной Поплывем Лукоморьями пьяными

Да гульнем островами Буянами. («Сказ», 1947)

Ещё барон Сигизмунд Герберштейн (1486–1566), проезжавший, к слову, через Тверь, утверждал в «Записках о Московии», что Лукоморье расположено «в горах по ту сторону Оби». Рядом с полуночной Мангазейской страной рисовали Лукоморье западноевропейские картографы XVI–XVII вв. А на рубеже XV и XVI веков через северную Русь двигался в Мангазею приказчик Василий, сын небогатого ярославского торговца Феодора. Девятнадцатилетний мученик Василий Мангазейский – первый святой, в Земле Сибирской просиявший. А «Сказание о Василии Мангазейском» – первое, по сути, литературное произведение Сибири.

1947-й год. В этот год принят в Союз писателей СССР Сергей Николаевич Марков – поэт, прозаик, журналист, историк, географ, путешественник, архивист, этнограф. Весной 1932 года он был арестован по делу Сибирской бригады, по нему же проходили Л. Мартынов, Е. Забелин, П. Васильев, Н. Анов. Летом, по окончании следствия, был отправлен с первым этапом в ссылку в Мезень сроком на три года. В конце 1932-го по ходатайству М. Горького его перевели в Архангельск. В последующие годы Марков работал в газете «Правда Севера», в СевРОСТА и СевТАСС, собкором «Вечерней Москвы» по Северному краю. В 1937–1941 гг. он жил в Калинине

иМожайске. Великолепный знаток путешествий землепроходцев

имореплавателей, Марков в первый послевоенный год стал действительным членом Географического общества СССР. Были ли знакомы Тряпкин и Марков лично? Вряд ли, но человеку, интересующемуся Крайним Севером, не заметить публикаций Маркова в то время было сложно.

Нелишне сказать, что в 1968 году начавшиеся раскопки «златокипящего» града Мангазеи возглавил д. и. н. Михаил Иванович Белов, уроженец Осташковского уезда Тверской губернии. И позволю себе небольшое отступление. Летом 1994-го я попытался организовать экспедицию в Мангазею в рамках составленного мною

48

Раздел I. Мировоззрение поэта

проекта «Арктическая автономия», но отказался от той мысли, так как зарубежный грант мог получить только, впав в зависимость от грантодателя. Любопытно, что поучаствовать в работе экспедиции согласился молодой специалист Андрей Зиновьев, выпускник ТвГУ 1992 г. Отдаю должное его жажде познания, и, пользуясь случаем, благодарю за готовность осуществить смелый научный план. Андрей Валерьевич Зиновьев – ныне доктор биологических наук, ви- це-президент Международной ассоциации палеодонтологии. Его научные интересы, как некогда Н. Н. Миклухо-Маклая, вышли за пределы территории, принадлежавшей России.

Одиноким путником добрался я до Уренгоя, прошёлся по «Мёртвой дороге» до Надыма, проплыл по Мангазейскому морю (Обской губе) до Салехарда. (Некоторые впечатления об этой поездке описаны в моем незаконченном повествовании. «Мы – заложники Севера» // Новая газета (Тверь). 1994, сент., № № 140, 145).

…Но вернёмся во вторую половину 1940-х гг. Диву даётся Сергей Куняев, читая в поэтической антологии Евгения Евтушенко в предисловии к подборке Тряпкина: дескать, виделся талантливым балалаечником и вдруг оказался поэтом с душой бунтаря. Появление Тряпкина на Первом Всесоюзном совещании молодых писателей в 1948 году произвело ошеломляющее впечатление. Литературовед Анатолий Тарасенков, одним из первых обративший внимание на молодого поэта, неодобрительно отмечал сходство его творчества с лирикой Клюева, поэзией «новокрестьян» [2, с. 2–4].

Тряпкин иронизировал по этому поводу: Только вывел я нашу вечорку На концерт своих первых стихов, Моё имя пошло на подкормку Боевых долбунов-петухов. (1949)

Николай Иванович повторял судьбу блаженного Прокопия Устюжского. В каком-то смысле – и сольвычегодского Кузьмы Пруткова, пародировавшего благонамеренных политиков и литературных эпигонов: «Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы; но потому, что сии вещи не входят в круг наших понятий».

Николай Тряпкин унаследовал мистику судеб своих северных предшественников.

49

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Чёрная, заполярная, Где-то в ночной дали, Светится Русь радарная Над головой Земли. (1978)

Второй пассионарный взрыв случился у Тряпкина в 1993 году. Он сильно переживал, видя развал сверхдержавы:

Не помянем злую раскулачку чёрный лед колымских рудников превратим великую заплачку в золотой и гордый Песнослов.

Наглядная и образная поэзия Николая Тряпкина занимает особое место в отечественной литературе. Богатая мистическими прозрениями, она показывают близость к философии Льва Гумилёва. Обоих взрастила Тверская земля.

Список литературы

1.Бондаренко В. Г. «Последние поэты империи». Москва : Молодая гвардия. 2005. 17–44с.

2.Куняев Сергей. «Мой неизбывный Вертоград…». Николай Тряпкин (1918– 1999) // Литература в школе. 2008. № 11. 2–6 с.; со ссылкой на: Евтушенко Е. «Строфы века» : Антология русской поэзии XX века. Москва ; Минск : Полифакт. 1995.

50