Наследие Н.И. Тряпкина феноменология творчества. Коллективная монография

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

все с одинаковою легкостью, и даже разницы между этими действиями не чувствует» [8, с. 634]. Михайловский в целом верно уловил суть русского национального характера в чеховской интерпретации. Русское богатырство часто оказывается нереализованной, хотя и мощной, потенцией, остается лежать под спудом: «Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко?» [7, с. 143]. Аналогом у Кузнецова может служить «Лежачий камень» (1997):

Трава племен шумит о лучшей доле, Века времен обходит стороной.

А он лежит в широком чистом поле, Орел над ним парит в глубокий зной [4, с. 362].

Русский богатырь способен на многое, но использует свои богатырские силы не всегда, и поэтому колесо его судьбы, по наблюдениям Кузнецова, катится «по плакун-траве и по трын-траве» («Колесо», 83). Он способен как к глубокому философствованию, так и к легкомыслию.

Бунинская трактовка темы русского богатырства предваряет кузнецовскую, при этом эволюционирует от описательно-реалисти- ческой к условно-метафорической. В более ранних стихах (1901– 1911) образ богатыря слит с пейзажем, а пейзаж пронизан историческими аллюзиями:

Стрелою скиф насквозь его пробил, И там, где смерть ему закрыла очи, Восстал курган – и темный ветер ночи

Дождем холодных слез его кропил [3, с. 159].

Воткнув копье, он сбросил шлем и лег. Курган был жесткий, выбитый. Кольчуга Колола грудь, а спину полдень жег… Осенней сушью жарко дуло с юга.

Иумер он. Окостенел, застыл, Припав к земле тяжелой головою.

Иветер волосами шевелил,

Как ковылем, как мертвою травою.

Имуравьи закопошились в них… Но равнодушно все вокруг молчало,

Идалеко среди полей нагих

Копье, в курган воткнутое, торчало [3, с. 180].

131

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Курган разрыт. В тяжелом саркофаге Он спит, как страж. Железный меч в руке. Поют над ним узорной вязью саги, Беззвучные, на звучном языке [3, с. 335].

В более поздних стихах Бунин непосредственно обращается к былинным мотивам и сюжетам и создает сложные историософские концепции. В своем произведении «Святогор» (1913) он противопоставляет современного русского человека (Ивана) былинному богатырю, показывая их неравенство в силе и духе, – нынешний Иван не способен даже оседлать Святогорова коня, а силой и ловкостью может померяться разве что с «диким татарином»:

В чистом поле, у камня Алатыря, Светит месяц по шлему богатыря: Принял божию смерть Святогор.

Конь вздыхает, ревет по-звериному: Он служил господину единому!

А Иван распахнул бел шатер:

Он ползет по росе, подкрадается, Он татарином диким гоняется, Он за гриву хватает коня.

Ночь за ночью идет, ворон каркает, Ветром конь вкруг Алатыря шаркает, Стременами пустыми звеня [3, с. 357].

Бунинская интерпретация былины о гибели Святогора и о его преемнике Илье Муромце «Святогор и Илья» (1916) как своей основной мыслью (утрата былого могущества Руси, превосходство былых богатырей над нынешними), так и поэтикой, интонационно-ритми- ческим рисунком близка многим стихотворениям Кузнецова:

Но и меч не берет: с виду рубит, Да не делает дела, а губит:

Где ударит – там обруч готов. Нарастает железная скрепа:

Не подняться из гробного склепа Святогору во веки веков!

Кинул биться Илья – божья воля. Едет прочь вдоль широкого поля, Утирает слезу… Отняла Русской силы земля половину: Выезжай на иную путину, На иные дела! [4, с. 386]

132

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

Одна из самых трудных проблем для русского богатыря – это проблема нравственного выбора. Вдохновившись знаменитой картиной В. М. Васнецова «Витязь на распутье», Бунин написал стихотворение «На распутье» (1900), в котором раскрыл весь драматизм

такого выбора:

На распутье в диком древнем поле Черный ворон на кресте сидит. Заросла бурьяном степь на воле,

И в траве заржавел старый щит.

На распутье люди начертали Роковую надпись: «Путь прямой Много бед готовит, и едва ли

Ты по нем воротишься домой.

Путь направо без коня оставит – Побредешь один и сир и наг, – А того, кто влево путь направит,

Встретит смерть в незнаемых полях…» <…> Дремлет полдень. На тропах звериных

Тлеют кости в травах. Три пути Вижу я в желтеющих равнинах…

Но куда и как по ним идти?

Где равнина дикая граничит? Кто, пугая чуткого коня, В тишине из синей дали кличет Человечьим голосом меня?

И один я в поле, и отважно Жизнь зовет, а смерть в глаза глядит…

Черный ворон сумрачно и важно, Полусонный, на кресте сидит ([3, с. 124–125]; курсив мой – С. Н.).

У Кузнецова есть одноименное стихотворение «Распутье» (1977), в котором звучат те же вопросы и возникают те же образы (необъятный простор, не постигаемый умом, одиночество и душевная отвага лирического героя, тонкая грань между жизнью и смертью, между добром и злом):

На распутье я не вижу Бога.

Славу или пыль метет вдали?

Что хочу от сущего пространства? Что стою среди его теснин?

133

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Все равно на свете не остаться. Я пришел и ухожу – один.

Прошумели редкие деревья

Ина этом свете, и на том. Догорели млечные кочевья

Имосты – между добром и злом ([4, с. 139]; курсив мой – С. Н.).

Бунинская традиция прослеживается здесь довольно явственно. Исторические и былинные аллюзии Бунина в поэзии Кузнецова лишаются реалистической осязаемости, усиливаются, сгущаются до плотности символа и мифа. Стоит добавить, что о тройственном выборе жизненного пути героя-богатыря у Кузнецова речь идет и в таком знаковом, программном для него произведении, как «Золотая гора» (1974), где богатырь выступает в ипостаси современного поэта.

Итак, обращение к художественному потенциалу русского фольклора, способы его творческого освоения сближают таких поэтов XX века, как Бунин, Кузнецов, Тряпкин. Целые мотивные комплексы, определенные темы и сюжеты, взятые из былин, песен

исказок, обнаруживают в новейшую эпоху истории России свою актуальность и становятся для названных поэтов общим оселком, благодаря которому продлевается жизнь фольклорной традиции в литературе. Фольклорная традиция помогает Бунину, Кузнецову, Тряпкину создать образ своего времени, передать мироощущение русского человека начала XX – начала XXI веков. Драма русской жизни, начинавшаяся при Бунине и правдиво воссозданная им, обрела особую остроту в эпоху Юрия Кузнецова и Николая Тряпкина

ираскрылась в их поэзии.

Список литературы

1.Балашов Д. М., Новичкова Т. А. Русский былинный эпос [Текст : электронный] // Былины : В 25 т. Санкт-Петербург: Наука, 2001. Т. 1. С. 21–78. URL: http:// www.byliny.ru/biblio/balawov-9 (дата обращения 25.04.2021).

2.Белова О. В., Петрухин В. Я. Фольклор и книжность: миф и исторические реалии. Москва : Наука, 2008. 263 с.

3.Бунин И. А. Собрание сочинений : В 9 т. Москва : Худож. лит., 1965. Т.1.

4.Кузнецов Ю. П. Крестный ход. Стихотворения и поэмы. Москва : СовА, 2006.

5.Николаева С. Ю. «Под сенью философской…» (Русский космизм в поэзии Ю. П. Кузнецова и Н. И. Тряпкина) // Юрий Кузнецов и Россия. Материалы IV Международной конференции, посв. творческому наследию Ю. П. Кузнецова. Москва : Изд-во Литинститута им. А. М. Горького, 2011. С. 93–114.

134

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

6.Тряпкин Н. И. Горящий Водолей. Москва : Молодая гвардия, 2003.

7.Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Сочинения : Т. 13.

8.Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Сочинения : В 18 т. Письма : В 12 т. Москва : Наука, 1974–1983. Сочинения. Т. 7.

Глава 16. Н. И. Тряпкин и С. А. Есенин

Вопрос о влиянии лирики С. А. Есенина на лирику Н. И. Тряпкина в работах, посвященных творчеству поэта, частично рассматривался. А. М. Турков, рецензируя сборник Н. И. Тряпкина «Первая борозда», отмечает, что в сборнике довольно часто появляются есенинские мотивы (стихотворения «Первый снег, первый снег у ворот», «Я все тревожнее с годами», «Лозняком, да выгоном, да лугом») [11]. Ю. Иванов, указывая на близость Н. И. Тряпкина к есенинской песенной традиции, пишет: «Как и многих поэтов, вышедших из деревни, немалое соединяет Н. Тряпкина с Есениным. Многие «переболели» Есениным на пути к самостоятельности, но, видимо, трудно даже в зрелые годы до конца избавиться от есенинских “следов” в своих стихах. Встречаются они и у Тряпкина (от густого голоса хорошо в полях). Особенно часто любят современные поэты обыгрывать есенинский сюжет “возвращения на родину”». Для подтверждения своих наблюдений исследователь обращается к стихотворению Тряпкина «В моем селе устроили музей» (1971), отсылает к есенинской строке: «И грустно мне, и смех меня берет» [2, с. 191)]. Ал. Михайлов считает, что «обаяние есенинской “сельщины” никому еще из крестьянских поэтов не удавалось преодолеть так, чтобы она не оставила никаких следов в их творчестве. То же произошло и с Тряпкиным. Вот на этом стыке доесенинской и есенинской традиций формировалось и развивалось творчество Тряпкина» [5, с. 258]. Д. В. Псурцев, анализируя стихотворение поэта «О страсти мира! Извечный крик» (1969) отмечает, что в произведении поэт не столько говорит о себе лично, сколько о русском человеке вообще. «Сразу два Апокалипсиса в душе его: советско-историче- ский (струпья славы, брат на брата, сын на отца) и глобально-исто- рический (рушится под ударами цивилизации, новой безжалостной торговли, жестокой цивилизации, технологии – древний патриар-

135

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

хальный мир) – здесь неизбежны параллели с “Сорокоустом” Сергея Есенина, с “Ионией”» [6].

В данной статье анализируются три стихотворения Н. И. Тряпкина, эпиграфами к которым стали строки из стихотворений С. А. Есенина. Эпиграф как некий текст, находящийся перед произведением, содержит довольно значительный объем информации: поясняет и конкретизирует особенности эстетических и философских взглядов писателя. С помощью эпиграфа автор получает возможность соединить свое произведение с другими, он словно открывает внешнюю границу текста для интертекстуальных связей и литературно-языковых веяний разных направлений и эпох, тем самым наполняя и раскрывая внутренний мир своего текста [152, с. 141]. Под влиянием есенинской поэзии оказались уже ранние стихи Н. И. Тряпкина. В 1947 году поэтом было написано стихотворение «Засмеялась калина, краснея счастливо» и вошло в его поэтическую книгу «Краснополье» (1962). Эпиграфом к стихотворению были взяты строки «Что под вечер путнику / Нашептал ковыль?» из стихотворения Есенина «Край ты мой заброшенный…» (1914). Следует отметить, что указанное стихотворение с эпиграфом из произведения С. А. Есенина было опубликовано только в «Краснополье», в других сборниках оно напечатано без этого эпиграфа.

Н. В. Чубукова, анализируя раннюю лирику С. А. Есенина 1911– 1915 годов, отмечает, что принцип освоения народной жизни у поэта не остается неизменным. Стихотворения, написанные в этот период, можно разделить на четыре группы по степени освоения народной жизни. Стихотворение «Край ты мой заброшенный…» входит в третью группу стихотворений, в которых увеличивается количество этнографических деталей и почти исчезают романтические черты [13, с. 27]: в стихотворении поэта создается образ деревни, лишенный всякой умиротворенности и покоя. В1914 году крестьяне ушли на фронт, деревня опустела, поэтому основной мотив произведения С. А. Есенина – мотив уныния, вызванный печалью и пустотой в душе лирического героя.

Стихотворение С. А. Есенина – это синекдохический ряд, в котором у слов, обозначающих отдельные черты образа родины,

136

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

значения конкретны [14, с. 68]. Поэт предметно рисует картину заброшенного пустынного края: лес, некошеный сенокос, монастырь, избы, вросшие в землю. Кругом безлюдье и безмолвье. Тревожное движение происходит лишь в природе (вороны бьют крылами в окно, предвещая беду, «машет рукавом черемуха»). Нищета задавила деревеньку из пяти изб. Нарисованные в стихотворении поэтические картины дополняются народными поэтическими эпитетами («плесень сизая), метафорическими рядами («ветер плесень солнцем окропил», «нашептал ковыль»), сравнениями («солома-риза»), простотой народной разговорной лексики («заревая гать», «избы забоченились», «жисть твоя и быль»). Образ монастыря, появившийся в стихотворении, не случаен: именно в это время Есенин начинает увлекаться христианскими идеями, что находит отражение в общей поэтической концепции его творчества.

Стихотворение Н. И. Тряпкина – это антитеза к есенинскому стихотворению. Поэта словно не интересует общая тональность произведения С. А. Есенина, его внимание привлекает последнее четверостишие, в котором появляется образ ковыля, что-то нашептывающего путнику.

Стихотворение С. А. Есенина описательно, стихотворение Н. И. Тряпкина­ построено как монолог лирического героя, который настолько слит с природой, что «калина заплетает его в зелень косы». Природа рождает у поэта ассоциации, подобные тем, какие возникают у творцов народного искусства. Тут важно то, как соотносятся картины из мира природы с миром человека, какие возникают на основе ассоциаций образы и символы, как все это соизмеряется с миросозерцательностью поэта, с его избирательным отношением к искусству народного слова и образа. Следует отметить, что влияние устной поэзии на поэта не лежит на поверхности, что характер приобщения Н. И. Тряпкина к фольклору не однозначен. Например, образ калины, к которому обращается поэт, в русском фольклоре считается амбивалентным образом. В народных представлениях, с одной стороны, калина является символом любви и счастья, с другой, образ калины символизирует грусть, горе, одиночество [3, с. 109, 111]. Тряпкин связывает с нею духовную сторону человеческого бытия:

137

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Ишептала калина: «Возьми без остатка Все созревшие гроздья мои!»

Исмеялись мы с нею, и верили сладко В нераздельную душу земли [7, с. 15].

Стихотворения С. А. Есенина и Н. И. Тряпкина объединяют растительные образы природного мира – ковыль и калина, разговаривающие с лирическими героями шепотом. У обоих поэтов мотив шепота возникает тогда, когда появляется тема разговора лирического героя с миром природы (общение шепотом указывает на особые, доверительные отношения между ними). Если же стихотворение Есенина заканчивается риторическим вопросом («Что под вечер путнику / Нашептал ковыль?»), на который поэт не дает ответа (предмет разговора между участниками диалога неизвестен), то диалог между калиной и лирическим героем у Тряпкина вполне конкретен. В стихотворении поэта на событийном уровне ничего не происходит, зато раскрываются чувства и переживания лирического героя: чувства в душе лирического героя меняются на фоне ночной природы родного края. Лирический герой Н. И.Тряпкина влюблен не в конкретного человека, а в родной край как в некий абстрактный женский образ, наделенный народно-поэтическими чертами. Так автор добивается эффекта максимальной персонификации.

Второй этап обращения Н. И. Тряпкина к творчеству С. А. Есенина – 80-е годы. В это десятилетие к есенинской лирике поэт обращается дважды: в 1981 году он пишет стихотворение «Не бывал я в заморских пределах», эпиграфом к которому стали строки из стихотворения С. А. Есенина «Никогда я не был на Босфоре» (1924), а в 1982 году Н. И. Тряпкин сосредотачивается на стихотворении С.А. Есенина «Голубень» (1916) и пишет стихотворение с одноименным названием.

Стихотворение С. А. Есенина «Никогда я не был на Босфоре» входит в есенинский цикл «Персидские мотивы», по мнению многих исследователей названный самым светлым и жизнерадостным циклом сочинений поэта [4, с. 374]. Современники С. А. Есенина не раз отмечали большой интерес поэта к Востоку, который привлекал своей загадочностью, красотой южной природы, особенным строем духовной жизни. Также известно, что на Востоке Есенин не был [14, с. 315] («Не ходил в Багдад я с караваном, / Не возил туда я шелк

138

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

и хну», – напишет С. А. Есенин в одном из своих стихотворений. Именно эти строки и стали эпиграфом к стихотворению Н. И. Тряпкина). Погрузиться в мир восточной природы дает возможность воображение поэта. Здесь важно подчеркнуть то, что поэт, соприкоснувшись с экзотической природой Востока, не отошел от описания родных лесов и полей, а попытался увидеть их в контрастном сочетании, в игре цветов, подчеркнутой тонким поэтическим чувством [4, с. 374].

Особенность Н. И. Тряпкина как художника состояла в том, что, обращаясь к восточным образам, взятым из лирики Есенина, поэт не только глубже постигал красоту родного края, просторов Родины, а познавал проблемы творчества, которые тесно связанные со сложностью человеческого бытия:

Не бывал в заморских я пределах, Не видал ни Пинда, ни Карпат.

Ивсего лишь раз один успел я Снарядиться в город Ленинград <…>

Исмотрю на взгорки полевые

Да на те ль речные берега, И слагаю строчки немудрые Про свои озера и луга <…>

Не бывал в заморских я пределах, А собраться очень был бы рад. Да пока что виза не приспела,

Ик тому ж карманчик дыроват [8, с. 164].

Вкачестве примера, в котором используются образы, взятые Н.И.Тряпкиным из «Персидских мотивов» С. А. Есенина, следует также назвать и стихотворение «Райские яблоки» (1982). При описании яблоневого сада поэт пишет:

Погулять бы денек, полежать бы в таком вот Ширазе, Что раскинул покров на четыре, пожалуй, версты! [10, с. 360]

Образ Шираза у С. А. Есенина появляется в стихотворениях «Свет вечерний шафранного края» (1925) и «Шаганэ ты моя, Шаганэ!..» (1925). Если в первом тексте Шираз представлен в вечерних сумерках, в котором освещенный лунным светом «кружит звезд мотыльковый рой» [15, с. 312], то во втором тексте взгляд поэта из волшебного Шираза подчеркивает неброскую, но неповторимую красоту рязанских полей:

139

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Как бы ни был красив Шираз, Он не лучше рязанских раздолий [1, с. 277].

В стихотворении Н. И. Тряпкина Ширазом назван яблоневый совхозный сад, в котором созрели яблоки «неземной красоты». Деревенский мальчишка пытается туда попасть и попробовать яблок. Спустя много лет эту историю из детства поэт и рассказал в своем стихотворении:

Эти давние стежки! Была в них такая отрада! Эти старые ветлы! От них я досель не отвык. Вспоминаются снова – решетка совхозного сада

И фруктовое царство, перед коим терялся язык [10, с. 360].

Так на определенном этапе простые вещи и составляют понятие родины, что наполняет жизнь человека.

Проведем сравнительно-сопоставительный анализ стихотворений «Голубень» С. А. Есенина и Н. И. Тряпкина.

Лирический герой С. А. Есенина – одинокий странник, путешествующий по осенним полям, дорогам, холмам. Лирический герой Н. И. Тряпкина не одинок, вместе со своим «папашей» он отправляется в путешествие в «голубеющий город Тверь».

Образы, составляющие картину осеннего вечера у Есенина, зачастую олицетворены: туман ползет, свиваясь кольцами в мох, гаснет день, мелькнув златою пятой, в галочьей тревоге пляшет сумрак.

Картины природы в стихотворении Н. И. Тряпкина – это скорее сумма разных стилистических элементов, составляющих единое целое, нежели преобладание одного какого-либо одного изобразитель- но-выразительного средства.

Н. И. Тряпкин, как и С. А. Есенин («вечер, свесившись над речкою, полощет водою белой пальцы синих ног»), предпочитает яркому полуденному свету восходы и закаты за их мягкую перламутровую «палитру» («Это было на самой чистой / Да на той ли моей заре»). Поэты избегают слишком близких, интимных контактов с предметами быта и обихода.

Конь в стихотворении С. А. Есенина, который бредет по дороге, «откинув удила», вместе со своим седоком словно «тихая судьба» одинокого странника, не имеющая видимой цели (героем движут неясные надежды и «незримые» следы). Конь в стихотворении Н. И. Тряпкина резвый, «рысистый», нарядный («колокольчики в се-

140