Наследие Н.И. Тряпкина феноменология творчества. Коллективная монография

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

ребре»), запряженный в новую коляску – это символ новой судьбы, новой жизни лирического героя и его семьи в стране Советов.

Известно, что одним из важных открытий ранних стихотворений С. А. Есенина стало обретение «звука» [13, с. 21]. Почти в каждом стихотворении поэта в поэзии 1914–1916 гг. будет встречаться мотив звона. «Но ветра нет, есть только легкий звон», изображая природу, напишет С.А. Есенин в стихотворении «Голубень». В стихотворении Н. И.Тряпкина звон раздается не только во время путешествия («Восседаем на той рессорке, / А дорога бежит в лесок, / И бубенчики в скороговорке – / Словно пеночки голосок…»), звон раздается по всей стране. Так и у двух поэтов звон передает ощущение жизни: у Есенина – тихой и размеренной, со своими бытовыми заботами изо дня в день, так же, как жили его предки, у Тряпкина – целой страны.

М. М. Шитькова, анализируя стихотворение С. А. Есенина «Голубень», отмечает, что в тексте цвет появляется в названии стихотворения, в котором изображается родина, и подкрепляется в тексте повторением однокоренных слов [14, с. 66]. «Как существительное слово приобретает значение предметности (в тексте встречается и обозначение процесса – заголубели, и признак – голубой). Понятное, емкое слово, вынесенное в название, обозначает и идею стихотворения в целом. Происходит то, что А. Ф. Лосев определил как “полное взаимопроникновение идейной образности вещи с самой вещью”: родина – голубень» [14].

В своем стихотворении Н. И. Тряпкин, следуя поэтической традиции Есенина, воссоздает «идеальный» образ «малой родины», основанный на эмоциях, запомнившихся с детства.

До чего же легка дорога! До чего же хорош денек!

Проезжаем обкошенным логом, Выезжаем на изволок.

Из-под новой коляски нашей Сыпанет водой иногда.

И на ней мы – вдвоем с папашей, Как заправские господа [9, с. 533].

У Н. И. Тряпкина не только образы родных полей и лесов, земли и неба окрашены в голубой цвет, но и вся Россия, в которой

141

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

прошло становление Тряпкина как поэта и гражданина, становится голубой:

Ибо с нами – все голубое, Вся земля в голубом была: На заре голубела зорька, А в пути голубел костерь.

Икатилась наша рессорка В голубеющий город Тверь. За деревней плыла другая, По мосточком – река Улюсь,

Извенела кругом молодая, Голубая Советская Русь [9].

Со временем рамки «Русь – голубая» для Есенина становятся тесны. В будущем в лирике поэта прилагательное голубой «обрастает» целым рядом новых значений, что позволяет ему стать символом [14, с. 66] не только в творчестве Есенина, но и в творчестве других поэтов, один из которых – Н.И. Тряпкин.

Итак, с помощью эпиграфов, взятых из произведений С. А. Есенина, Н. И. Тряпкин создает индивидуальные поэтические ряды в контексте эпохи. Эпиграф встречается в произведениях, в которых автор пишет о России. Каждый эпиграф выполняет по отношению к стихотворению Н. И. Тряпкина определенную роль: выполняет функцию «подготовительного» этапа для собственного творчества.

Список литературы

1.Есенин С. А. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 1. Москва : Художественная литература, 1977.

2.Иванов Ю. Песенная доля // Наш современник. 1975. № 11.

3.Лазутин С. Г. Поэтика русского фольклора : учебное пособие для филол. фак. ун-тов. Москва : Высшая школа, 1989.

4.Марченко А. М. Поэтический мир Есенина. Москва : Советский писатель, 1989.

5.Михайлов Ал. «Посреди очарованных трав…». Сельская тема в современной русской поэзии // Дружба народов.1969. № 2.

6.Псурцев Д. В. Волшебное зеркало (очерк поэзии Николая Тряпкина) [Текст: электронный]. URL: plus.gambler.ru>tavlei/lit/ poetry_3a.htm (дата обращения 05.09. 2018).

7.Тряпкин Н. И. Златоуст : избранные стихи. Москва : Художественная литература, 1971.

8.Тряпкин Н. И. Огненные ясли. Москва : Советский писатель, 1985. С. 164.

9.Тряпкин Н. И. Избранное. Москва : Художественная литература, 1984.

10.Тряпкин Н. И. Стихотворения. Москва : Художественная литература, 1989.

142

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

11.Тряпкин Н. И. Турков А. М. Отзыв о сборнике стихов Н. Тряпкина «Первая борозда» Машинопись с правкой. 1953 // РГАЛИ. ф. 634 оп. 3 ед. хр. 285.

12.Фатеева Н. А. Контрапункт интертекстуальности, или Интертекст в мире текстов. Москва : Агар, 2000. С. 141.

13.Чубукова Н. В. Лирика С. Есенина 1911– 1915 гг. // Русская литература. 1987. № 2.

14.Шитькова М. М. «Мне приснилось рязанское небо…» // Русский язык в школе. 1997. № 2.

15.Юшин П. Ф. Сергей Есенин. Москва : Издательство Московского ун-та, 1969. С. 312.

Глава 17. Концепт «деревня» в творчестве Николая Тряпкина и Николая Рубцова

Поэтические переклички Николая Тряпкина и Николая Рубцова – это знаковые моменты в литературном процессе второй половины двадцатого века.

Больше всего соприкосновений между произведениями этих поэтов – в освоении темы деревни – одной из самых злободневных

вэпоху 60-80-х годов ХХ века. Здесь можно говорить о концепте «деревня», если под ним понимать «инструмент, позволяющий рассмотреть в единстве художественный мир произведения и национальный мир» [3, с. 3].

Рубцову и Тряпкину свойственна мировоззренческая общность

ввосприятии деревни. Деревне посвящена значительная часть их стихотворений, деревня – это концептуальный центр их поэзии. Однако, как это ни парадоксально, ни Рубцова, ни Тряпкина нельзя назвать поэтами-деревенщиками. Справедливо наблюдение доктора филологических наук, профессора С. Ю. Николаевой: «Художественный мир Н. Тряпкина – это отнюдь не мир крестьянской избы, не мир деревни» [4, с. 232]. Не менее справедливо и утверждение В. А. Редькина о том, что поэтическое наследие Николая Тряпкина «…нельзя свести ни к „тихой лирике“, ни к „деревенской поэзии“» [5, с. 55]. Примерно то же можно сказать и о поэтическом мире Н. Рубцова.

Ни Рубцов, ни Тряпкин не стремились бытописать деревню. Более того, для Рубцова это было и невозможно. Если Тряпкин

143

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

вырос в семье сельских ремесленников и потому знал и мог изображать крестьянский быт и труд своих родных, то Рубцов, хотя

ивыросший в сельском детском доме, и закончивший начальную школу в деревне Николе, всё-таки не имел возможности приобщиться к деревенскому укладу так, как было у Тряпкина. В этом смысле не художественный прием, а истинную правду представляют рубцовские строки: «Я забыл, как лошадь запрягают, / И хочу ее позапрягать…» [6, с. 108]. (Здесь и далее стихотворения Рубцова цит. по: [6]).

Однако причина тут вовсе не в недостаточном знании сельской жизни. У обоих поэтов и не было цели бытописать деревню, не было цели изображать деревню такой, какая она есть в реальной жизни. Не пытались поэты и показывать деревню как идеал, к которому надо стремиться или который утрачен. Деревня для них – это расширенная одухотворенная плоть Человека и Бога, порожденная взаимодействием, слиянием и единением миров внешнего и внутреннего, материального и нематериального, видимого

иневидимого, сакрального и явного. Именно такое восприятие деревни создаёт общую мировоззренческую платформу и позволяет говорить об общем для поэтов концепте «деревня» и об общности концептов родственных, более частных, синонимичных, которые этот концепт вбирает как стержневой. Деревня для Рубцова и Тряпкина – это духовное пространство, разворачивающееся вширь

ивглубь, по горизонтали и по вертикали. Это пространство святое, оно «святится», как сказал Тряпкин, это «красота и святость здешних мест», как определил его Рубцов. В этом пространстве сосуществуют древность и настоящее, в нем нет времени, а есть вечность. Поэтому в нем минувшее равноправно с настоящим и так явственно проступает история. В нем душа отстранена от рутинного и обыденного и принадлежит Богу, а человек только обязан ее оберегать, содержать в чистоте и не идти против нее: «Пускай всю жизнь душа меня ведёт!» (169). «И словно душа простая / Проносится в мире чудес, / Как птиц одиноких стая / Под куполом светлых небес…» (168).

Это пространство целостно, неделимо, в нем все гармонично

исправедливо, и поэтому ощущение корня, связи, «самой жгучей»

144

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

и«смертной», – один из основных мотивов лирики обоих поэтов. И именно в силу своей богочеловеческой сущности, а точнее, в силу такового ее понимания, деревня в творчестве обоих поэтов вбирает в себя русский дух и русский характер, крестьянский быт и первозданную, младенчески чистую природу. И именно поэтому деревня не как мечта и не как реальность, а как расширенное духовное пространство человека и Бога, в лирике Тряпкина и Рубцова предстает хранительницей духовных и нравственных национальных ценностей. А такое восприятие деревни – проявление православного мироощущения.

Впределах этого пространства и в рамках православного миропонимания заявляются и решаются в творчестве обоих поэтов

ипроблемы философские, на первый взгляд, не связанные с деревней, – жизни и смерти, чуда, тайны мироздания, соотношения мгновенного, бренного человека и вечного, беспредельного космоса.

Деревня – это живая, плотная и емкая точка отсчёта, без которой невозможно было бы творчество обоих поэтов. Она неуничтожима, и поэтому и у Тряпкина, и у Рубцова мотивы ее гибели не являются основными. Об утрате гостеприимства и доверия как ведущих, православных черт русского характера пишет Рубцов в стихотворении «Неизвестный»: «Он умер, снегами отпетый, / А люди вели разговор / Все тот же, узнавши об этом: / „Бродяга, наверное, вор…“» (353). Об обезличивании сельского края под воздействием научно-технического прогресса – следующие строки Н. Тряпкина: «Железное поле. Железный и праведный час. / Железные травы звенят под ногами у нас. / Железные своды над нами гудят на весу. / Железное поле. А поле – в железном лесу» [1].

Однако произведений с подобным содержанием у обоих поэтов не так уж много, а главное, они не затмевают светлого и неумирающего образа деревни.

Втворчестве Рубцова и Тряпкина есть стихотворения, в которых можно почти буквально проследить процесс одухотворения деревни.

У Рубцова это стихотворение «Ферапонтово». Уже первая его строка обнажает невидимую связь между Богом и человеком: душа, данная от Бога, устремляется к божественному на земле. Ферапонт

145

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

не глазами, а душой узрел – не увидел! – «что-то Божье» в окружающем его, близком ему мире: «В потемневших лучах горизонта / Я смотрел на окрестности те, / Где узрела душа Ферапонта / Что-то Божье в земной красоте» (358). Рождение деревни – это со-творе- ние, со-творчество земного и небесного. Это чудо, произошедшее из «молящейся» души, от соединения человека и Бога в молитве: «И однажды возникло из грёзы, / Из молящейся этой души, / Как трава, как вода, как берёзы / Диво дивное в русской глуши!» (358). Как Бог создал красоту – реку, деревья, цветы, – так и Ферапонт, боговдохновенно, почти нерукотворно основал монастырь. Так же и Дионисий «возвысил» это нерукотворное произведение – расписал его небывало. В свою очередь, уже и автор, и его лирический герой достигли обожения, и их внутреннему зрению открылось сакральное: «Неподвижно стояли деревья, / И ромашки белели во мгле. / И казалась мне эта деревня / Чем-то самым святым на земле» (358).

Подобный процесс одухотворения деревни (в данном случае деревенского дома) можно наблюдать в стихотворении Тряпкина «Изба».

На первый взгляд, в нем поэтизируется самое что ни на есть приземленное желание – стать собственником: «И родитель кружил вечерком по окрестным селеньям: / Приискать бы избенку! Хотя бы на курьих соплях!» Тряпкин рассказывает о вроде бы суетном, мирском событии: отец приобретает, точнее, даже покупает избу: «И сыскал наконец. Да при всей вот такой благодати: / Три окошечка в мир. И на левый бочок перекос. / Домовитая печь. А при ней золотые полати…».

Но для поэта, для его отца и родных покупка избы – это акт духовный. Изба в ее материальном воплощении воспринимается ими как собственность нематериальная, как ценность, которую они единожды приобрели В ДУШУ – и уже никогда не теряли, где бы в дальнейшем ни жили, что бы с ними ни происходило: «И провеют над нами все наши московские зори, / Да и младость моя пробежит вся у вас на виду. / И протенькает птичка. И сядет вот здесь, на заборе. / Это муза моя прилетит в заповедном году». Не случайно в повествовании об избе – слова с уменьшительно-ласкательными

146

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

и пренебрежительными суффиксами, просторечия, разговорная, церковная и высокая лексика: «избенка», «бочок», «три окошечка», «требы», «благодать», «деньжонок», «прощевай», «магарыч», «по рукам», «недостойных», «овечек», «мир», «воссветится», «мороки». Такой противоречивый лексический ряд позволяет в начале стихотворения выразить любовно-иронические чувства к неказистому, скособоченному строению – а в конце он все более обнаруживает уважительное, торжественное отношение к избе; ассоциация избы с храмом становится заметнее. Когда жили в бараке, то «не звучала семейная речь», «не справлялись домашние требы». Изба, как храм, милостиво приняла «недостойных овечек своих», стала вместилищем семейной и родовой соборности. Она хранит тепло, лад, доброту, покой, песню. Она привносит равновесие: ее окошечки – в «мир», ее правая, сплошная, без окон, стена отгораживает от бед и напастей – от совхоза: «А за правой стеной, через поле, – все тот же совхоз». Ее полати «золотые», а печь «домовитая». Она – муза, она дарит вдохновение. В последних строфах стихотворения создаётся ощущение благодати, молитвенного настроения, а к самой лексеме «благодать», в начале употребленной как будто случайно и саркастически, возвращается ее прямой, православный смысл. В восприятии поэта приобретение избы – это восстановление связи с красотой, то есть с любовью; это латание, заделывание изъяна в родовом древе: «И возьму я свирель – и сокроюсь в колосья ржаные, / Забушуют хлеба, загремят полевые столбы. И воссветится Песня. И схлынут все мороки злые / С наболевшего сердца. И с нашей невинной судьбы». Лирический герой относится к ней как к святыне, даёт ей клятву в верности; а слова «изба» и «песня» в последних строках пишет с заглавной буквы: «Принимай же, Изба! Распахни свои древние прясла! / Приголубь же меня, пацана из тверских деревень! / И я сделаю все, чтобы печка твоя не погасла, / Подновлю твои стены, украшу сиренью плетень». Как и Ферапонтово в рубцовских строках, деревенская изба в стихотворении Тряпкина становится одухотворенной плотью, и ее преображение тоже «небесно-земное»: оно осуществляется в мироощущении поэта.

А клятву верности деревне – только не избе, а «смиренным» сельским видам – дал и Рубцов в стихотворении «До конца»: «До

147

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

конца, / До тихого креста / Пусть душа / Останется чиста! / Перед этой / Жёлтой, захолустной / Стороной берёзовой / Моей, / Перед жнивой / Пасмурной и грустной / В дни осенних / Горестных дождей» [7, с. 335–336]. (Здесь и далее стихотворения Тряпкина цит. по: [7]).

Однако, несмотря на сходство мировоззренческих платформ, эстетическое воплощение деревни было у каждого поэта свое. Существенна разница между художниками в выражении отношений: лирический герой (поэт) и деревня – на линии близости-разобще- ния.

Есть закономерные связи между талантом и внешними обстоятельствами. Общеизвестно, что перенесенные лишения способствуют формированию художника, обостряют трагическое мировосприятие, данное от природы. Здесь трудно сказать, что есть причина, а что следствие – талант или обстоятельства. Но как бы там ни было, судьбоносно то, что военное детство и раннее сиротство случилось именно с Рубцовым, обладающим элегическим мировосприятием. В шесть лет он остался один – и лишился не только родных (его разлучили даже с младшим братом), но и родного дома, родной деревни, самой дорогой, самой изначальной родины. И как бы благоприятно ни складывались у него отношения с воспитателями и с воспитанниками, они все равно не могли заменить семьи и родства. Рубцов не мог не почувствовать себя малым, затерявшимся звеном, расставшимся с непрерывной цепочкой одного большого человеческого рода. Он оказался выбитым из этого рода. Выбитым и потерянным. А события разворачивались таким образом, что, кажется, поэт был обречён на одиночество, на неприкаянность и непонимание. Однако здесь сработал закон, похожий на третий закон Ньютона. Чем сильнее сопротивление, тем упрямее сила, противостоящая этому сопротивлению. И чем далее уходил поэт от деревни, тем дороже она ему становилась, тем неодолимее тянулись к ней и душа, и талант, и вдохновение, и рождающиеся произведения. Чтобы обрести, надо было сначала потерять, потеряться самому, исчезнуть, сполна познать одиночество и богооставленность. А потом очиститься душой – и воссоединиться с народом, почувствовать себя частью значительно большего целого,

148

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

чем один человеческий род. Рубцов познал родовое сиротство – и мужественно преодолел его. Это был долгий и трудный путь – духовный, нравственный, эстетический, и его творчество этот путь демонстрирует. Поэтому рубцовские стихи о деревне и о народе вибрируют между тьмой и светом, движутся от тьмы к свету, от тревоги и страха к светлой гармонии. Экзистенциальные мотивы в них сочетаются с элегическими.

Николай Тряпкин оказался в других условиях, и здесь тоже неслучайно совпало своеобразие таланта с обстоятельствами. Его талант круглый, корневой, оптимистический, тяготеющий к симметрии и равновесию, и закономерно то, что в детстве и в отрочестве, в период гражданского и поэтического взросления, судьба наградила его многочисленными родственниками и богатым общением с ними. Ни в жизни, ни в стихотворении он никогда бы не сделал наблюдения, какое сделал Рубцов: «И вдруг открылся мне и поразил / Сиротский смысл семейных фотографий…» (173). Глядя на семейные портреты, Тряпкин скорее всего пришел бы к противоположному выводу, потому что все представители рода, изображённые на фото, воспринимались бы им как живые, неважно, из какого они бытия – земного, скоротечного или вечного. Николай Тряпкин не терял связи со своим родом, а потому не терял родины и связи с народом. «Нет, я не вышел из народа. / О, чернокостная порода! / Из твоего крутого рода / Я никуда не выходил», – это образное заявление рикошетит по всему его творчеству, оно ощутимо почти в каждом его произведении.

Многие стихотворения Тряпкина повествовательны: в них он обращается к своей родословной – и опирается не только на собственные воспоминания, но и на бытующие в семье шутки, «прибаутки-дразнилки», частушки и песни, на рассказы, которые передаются из поколения в поколение, обрастают вымыслом, – и становятся достоянием рода, своеобразным устным родовым творчеством, питающим произведения поэта: «Пролетают года, превращаясь в земные преданья, / Превращаясь в легенды и в эти вот песни мои». В «Стихах о моих бабках» он признается: «Мне на бабок везло. У меня ведь их было премного. / И родных, и побочных, во всех степенях родовых». Поэт прибегает к почти невымышленному

149

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

обобщению – употребляет для обозначения родственников форму множественного числа: «Парасковьи, Настасьи, Натальи! Степаниды, Ульяны!.. Да сколько тут было имён!» Детство поэта оберегаемо, как бы очерчено дорогами от отцовской избы до жилищ многочисленных бабушек, и других дорог нет – и быть не может: «От отцовского дома, пожалуй, любая дорога / Приводила меня под воскрылье какой-то из них». Все бабки были одинаково своими, независимо от того, в дальнем или ближнем родстве они состояли с «целой тучей» внуков, «конопатых, сопливых, драчливых и прочих иных». Каждая обладала ярким индивидуальным характером: были крикуньи, хлопотуньи, смешливые… Но все они были щедры, незлобивы, приветливы: «Прибегали мы к вам – и всегда для вас были желанны, / И для всех у вас были и ласка, и всякая снедь, / И всегда доставало для нас той несякнущей манны…» Потому и «святится» их дух «в заветах грядущей семьи».

Повествования Тряпкина конкретны, в основу многих из них ложатся отдельные события, эпизоды: как бабушка Марина угощала малиной, как дед заигрывал с соседкой, как мыли полы здоровые, крепкие дедовы невестки, как отец наливал «первейшую стопку вина» степенной, доброй и скромной Настасье, как вся родня собиралась у голландской печи, которую торжественно называли камином, и многое другое. Давая четкие, меткие характеристики своим родным, поэт зачастую прибегает к детализации, которая свойственна в большей степени эпическим, а не лирическим произведениям. Например, дед Никанор Петрович «…был знатный форсун и по женскому делу мастак. / Знаменитый сапожник, мудрец, краснопевец и ёра – / Он всегда был в округе предметом бесчисленных врак». Поэт стремится не к оценочности стиха, а к изобразительности прозы. Дед, «шустрый»: «С бабкой выпить любил, промелькнуть в боевой гимнастёрке, / Чесануть язычком, закрутить рыжеватый усок, / И над тестем своим порассыпать свои приговорки, / И над тёщей своей подтрунить иногда с полчасок». Живописно и зримо описание его внешности: «Через столько-то лет, из глубин непроглядного мрака – / Заливается деда, залётным поёт соловьём! / Так и вижу его: в сапожках из зеркального лака, / В кумачовой рубашке и с верным своим костылём».

150