Наследие Н.И. Тряпкина феноменология творчества. Коллективная монография

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

Исам он был, пожалуй, не живей –

Икрякал сдуру…

Ипропил он с коняги, у дровней, Гнедую шкуру.

Но не пережил горя – и за гибелью коня последовала и его смерть:

А снег бурел, светлели облака, Стога чернели… И вдруг удар – не стало старика

КСтрастной неделе!

Атеперь в «далёком далеке» дедок Микула и Гнедок снова вместе. Вместе они берегут свой род и уходят в живое родовое преданье: «А я, как щур, сижу у камелька / С клубком преданья, / И до меня родного лошака / Доходит ржанье».

Кот присутствует не в одном стихотворении Тряпкина о деревне, например: «И кот урчал в хозяйский ворот / И не поведал никому, / Что жизнь идёт в крутую гору, / Зарывшись в пасмурном дыму».

Внародных преданиях кот дружит с домовым, охраняет избу от злых духов, оберегает домочадцев. Во многих произведениях фольклора и литературы кот символизирует уют и покой в доме, благополучие в семье. Например, в повести В.Я. Шишкова «Пейпус-озеро»: «Вот она, кисейная, белая, с темным распятием, комната. Вот изразцовая печь и знакомый широколобый кот на ней. И как-то по-родному все глянуло со стен и углов» [8, с. 196]; «Толстолобый кот, мурлыкая, переходил от одного к другому и с родственным гостеприимством тёрся о щеки беглецов» [8, с. 283. Такую же роль играет теплый, мягкий, ласковый кот в поэзии Н. Тряпкина. Он герой полусказочный, он неразлучен с детством, он разнообразит быт мурлыканьем, песнями, сказками: «Мы с тобой на печи – / И сладки нам любые морозы / И любая метель за стеной / Навевает блаженные сны. / Да к тому ж еще кот, / Без единой крупиночки прозы, / Между нами урчит / Про кошачьи свои старины».

Вполне естественно, что в лирике Рубцова, где сиротство и странничество являются едва ли не главными мотивами, «братья меньшие» проявляют себя иначе. В рубцовских стихах звери и птицы – чаще дикие, чем домашние. Они встречаются по дороге – как

171

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

люди, избы, цветы, кусты и деревья. Это заяц, испугавшийся путника, ласточка, потерявшая птенца, ворона и воробей, трудно переживающие северные морозы, обидевшийся на лесника медведь. У каждого из них тоже свой «характер». Вот, например, своенравная коза – героиня шуточной миниатюры: «Побежала коза в огород. / Ей навстречу попался народ. / – Как не стыдно тебе, егоза? / И коза опустила глаза. / А когда разошелся народ, / Побежала опять в огород» (398).

Но все эти представители фауны неродные, случайные, безымянные. Нет родной, конкретной избы – значит, нет и своего кота. «Кошачьи жёлтые» глаза недобро горят в заброшенном парке. Нет преданной, единственной собаки, с собаками вообще не сложились отношения: «Говорю о том не для смеху, / Я однажды подумал так: / Да! Собака – друг человеку. / Одному, / А другому – враг…» (30). И собачий лай – это лишь необходимое, фоновое сопровождение деревни: «Не было собак – и вдруг залаяли. / Поздно ночью – что за чудеса! – / Кто-то едет в поле за сараями, / Раздаются чьи-то голоса» (267). А неожиданно встретившаяся в кустах лошадь похожа на зверя лесного: она наводит на размышления философские, пугает тайной иного, непонятного существа:

Зачем она в такой глуши Явилась мне в такую пору? Мы были две живых души, Но неспособных к разговору. Мы были разных два лица, Хотя имели пóдва глаза.

Мы жутко так, не до конца, Переглянулись пóдва раза. (181)

Впрочем конь и лошадь – любимые четвероногие персонажи Рубцова. Они красиво заполняют пространство деревни, и именно к ним поэт испытывает добрые и даже восторженные чувства: «Только изредка над паромной / Над рекою, где бакен жёлт, / Лошадь белая в поле темном / Вскинет голову и заржет» (327). А стреноженные кони, мирно жующие траву под мерцающими звездами, – тоже один из святых ликов России.

Я резко отниму от глаз ладони И вдруг увижу: смирно на лугу Траву жуют стреноженные кони.

172

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

Заржут они – и где-то у осин Подхватит эхо медленное ржанье, И надо мной – бессмертных звезд Руси

Спокойных звезд безбрежное мерцанье… (10)

И не удивительно, что незнакомый весёлый жеребенок стал родным – сумел подарить долгие минуты неодиночества – беззаботного, счастливого детства, которого у поэта было так мало: «Он увидал меня и замер / Смешной и добрый, как божок. / Я повалил его на травку, / На чистый солнечный лужок!» (399) Взрослый человек и жеребенок кувыркались так же, как мальчишка и лучшая собака в стихотворении Тряпкина: «И долго, долго, как попало, / На животе, на голове, / С восторгом, с хохотом и ржаньем / Мы кувыркались по траве» (399). Только с той разницей, что собака сопровождала мальчика в течение большей половины детства…

Вполне естественно, что концепт «деревня» как мировоззренческий центр в поэзии Рубцова и Тряпкина не мог не вызвать определенного сходства в их образных системах. Березы, осины, сосны, цветы, журавли, коростели, лесные ягоды, река, облака – вот далеко не полный перечень образов, которые являются сквозными в произведениях обоих поэтов и которые обычно наполняют сельский пейзаж средней полосы. Многие образы функционально схожи. Например, у Рубцова облака наводят на размышления, способствуют выражению элегико-философских мотивов. Рубцов их даже и сравнивает с мыслями: «…Надо мной / Между берёзой и сосной / В своей печали бесконечной / Плывут, как мысли, облака» (287). Или: «И пусть травой покроется дорога, / И пусть над ней, печальные немного, / Плывут, плывут, как мысли облака…» (256). Примерно в таком же значении встречаются облака и у Тряпкина: «Иду знакомой стороною, / Овеян пухом лозняка. / И вновь проходят надо мною / Великим ходом облака».

Однако и здесь принципиальны различия. Прибегая к одним и тем же поэтическим образам, оба художника зачастую вкладывают в них противоположные смыслы. Можно даже выделить пары, отображающие контраст и единство в миропонимании поэтов. Например: «вселенская», «звёздная» пыль у Тряпкина – и «пыль веков» у Рубцова. Или ольфакторные образы: «теплый запах от невидимой избы», от «снежных горбов» (Тряпкин) – и «горький запах слякоти

173

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

и тьмы» (Рубцов). Цветы у Рубцова (особенно георгины, анютины глазки) – элегические символы преходящего, краткости сроков: «Замерзают мои георгины, / И осенние ночи близки» (292). У Тряпкина, наоборот, цветы чаще ассоциируются с вечной красотой или с радостными переменами в жизни: «Стал бы я в лужках да цветочки рвать / Да венки тебе завивать-сплетать. / Стало б мне тогда да не скучно жить, / Стал бы я тогда целый мир любить, / Да с тобой ходить на мирской покос, / Да шмелей сдувать с твоих русых кос».

Повторяющийся образ и у Рубцова, и у Тряпкина – ромашки, посредники между живыми и мертвыми. У Рубцова ромашки растут вдоль старой дороги, по которой шли и идут пилигримы – «мгновенны и незримы» в потоке столетий: «Навстречу им июльские деньки / Идут в нетленной синенькой рубашке, / По сторонам – качаются ромашки, / И звон звенит во все свои звонки» (255). Ромашки свидетельствуют и сопровождают чудо – рождение Ферапонтова монастыря. В произведениях Тряпкина ромашки помогают общаться предкам и потомкам: «А это всегда я имею в виду, / Когда через луг по ромашкам иду… А мы с тобой будем – земля и трава. / И скажет потомок такие ж слова: / Что вот, мол, какие ромашки цветут, /

Ипредки мои – обязательно тут…». Однако у Рубцова ромашка – в большей степени образ возвышенный, невесомый. Белые ромашковые лепестки вызывают у него ассоциации с саваном, с чистой белой одеждой, в которой провожают человека в последний путь: «Когда ж почую близость похорон, / Приду сюда, где белые ромашки, / Где каждый смертный свято погребён / В такой же белой горестной рубашке…» (266). У Тряпкина же это образ, символизирующий крепкую связь с землёй, с родом, даже с корнем родового древа. Именно корни, а не лепестки ромашек, становятся у него символами. В корни ромашек уходят умершие родственники, в корнях ромашек – числящийся без вести пропавшим, но не исчезнувший Степан: «Стенька, Стенька! / Да не тот, а наш! / День какой! / А ты – в корнях ромашек». И если у Рубцова ромашки тянутся к небу, то у Тряпкина они делят плоть с землёй: «Что эти ромашки и эта земля / Живут, свою плоть меж собою деля, – / Друг друга питают, и соль свою пьют, /

Ив песенке пчёл через год запоют. / И в эту работу цветов и земли /

Ипрежние пчёлы и травы пошли».

174

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

Корень, корешок, и не только ромашковый, – один из самых значимых образов в лирике Тряпкина. Это контекстный синоним к лексемам «уют», «тепло», «дом», «родство». Сам лирический герой ощущает себя корешком, оберегаемым, защищаемым, связанным со своей семьёй, с родом, с родными: «Истопил камелёк. Хорошо! / Что же! Значит, не всё поутеряно. / И сижу я в тепле – корешок, / Не умерший в снегах, под метелями». Корешок укутан, ему хорошо и бестревожно даже в невзгоды и в бурю. Из него разовьется стебелек, цветок – вырастет человек: «Ворожу свою жизнь – ухожу к тем начальным пределам, / Где я рос – прорастал, распускался цвет- ком-чистотелом».

В поэзии же Рубцова слово «корень», даже в неметафорическом значении, встречается крайне редко. Его лирический герой, наоборот, в листьях, в лепестках (не в корнях, не в деревьях!) ощущает свое единение с родным краем: «…я хотел бы превратиться / Или в багряный тихий лист, / Иль в дождевой веселый свист, / Но, превратившись, возродиться…» (287). У Тряпкина как раз именно дерево символизирует подобное слияние-превращение.

И если в лирике Рубцова одним из главных понятий является понятие связи, то в произведениях Тряпкина таковым является понятие корня.

Но корни оборвались в девяностые годы. Распалась Россия – рухнуло родовое древо. Деревня как хранительница духовных ценностей перестала существовать: «Грозы прошли над миром, / Древо отцов свалилось – / И на сыновние плечи / Прямо упало оно».

Перестройку Николай Тряпкин воспринял как катастрофу – личную, семейную, национальную. Его позднее творчество близко уже не к рубцовской «Звезде полей» и не к светлому «Ферапонтову», а к апокалиптическому «Поезду». Как и в ночных стихотворениях Рубцова, таких как «Разлад», «Неизвестный», «Памяти матери», в произведениях Тряпкина последнего периода преобладают мотивы одиночества, тревожных предчувствий, бездомности, мотивы зверя…

Николай Рубцов не дожил до окаянных времён. Наверное, судьба, которую он так любил, его пощадила…

Казалось бы, зачем было писать о деревне, которая была обречена на исчезновение? Ведь во второй половине ХХ века это было

175

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

очевидно. Зачем изучать произведения о деревне – стихи, посвященные тому, чего уже нет в нашем, как мы говорим, реальном, материальном мире? На этот вопрос очень точно ответила Анна Ахматова в небольшом послевоенном цикле «Городу Пушкина»: «Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли, / Чтобы в строчке стиха серебриться свежее стократ. / Одичалые розы пурпурным шиповником стали, / А лицейские гимны все так же заздравно звучат» [1, с. 337].

Как Царское Село ярко и зримо восстает в лирике Ахматовой, так и русская деревня «стократ» живет в творчестве Николая Тряпкина, Николая Рубцова и их современников. Она по-прежне- му «святая обитель», «сиянье», «красота и святость». Она по-преж- нему сокровищница лучших черт русского народа – соборности, кротости и милосердия, веры в людей, способности к смирению и покаянию, умения радоваться и благодарить. Деревня не умерла, а под пером мастера лишь изменила форму своего существования. И получается, что, оберегая прошлое, поэты спасали будущее России. И как вологодская земля гордится Николаем Рубцовым, так и тверская земля должна гордиться самобытным поэтом Николаем Тряпкиным.

Список литературы

1.Ахматова А. Городу Пушкина // Ахматова А. Полное собрание поэзии и прозы

водном томе. Москва : Альфа-книга, 2010. (Серия : Полное собрание в одном томе).

2.Ахматова А. Земля хотя и не родная… // Ахматова А. Полное собрание поэзии и прозы в одном томе. Москва : Альфа-книга, 2010. (Серия : Полное собрание

водном томе).

3.Зусман В. Концепт в системе гуманитарного знания // Вопросы литературы. № 2. 2003.

4.Николаева С. Ю. Древнерусские памятники в литературном процессе. Тверь : ФГБОУ ВО «Тверской государственный университет», 2010. Редькин В. А. Национальный мир в поэзии Николая Тряпкина // Вестник ТвГУ. Серия «Филология». 2011. Вып. 3. С. 54-63

5.Рубцов Н. Последняя осень : Стихотворения, письма, воспоминания современников. Москва : Эксмо, 2005. Далее страницы этого издания указаны в тексте.

6.Тряпкин Н. Знакомое поле… [Текст : электронный] // Стихи.ру : [сайт]. URL: https://stihi.ru/2012/08/28/9182 (Дата обращения 15.11.2020). Далее стихотворения Н. Тряпкина цитируются по этому источнику.

7.Шишков В. Я. Пейпус-озеро. Москва : Современник, 1985.

176

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

Глава 18. Русская флора в лирике Н. И. Тряпкина и в творчестве И. С. Соколова-Микитова

Для анализа мы выбрали стихотворения Николая Ивановича Тряпкина из пейзажной лирики разных лет (с конца 1940-х до начала 1970-х), объединённых общим настроением ностальгии, прощания. Это взгляд в прошлое страны через осмысление родной природы. У Ивана Сергеевича Соколова-Микитова объектом исследования стал схожий по настроению цикл лирических миниатюр «Из записных книжек», собранный и опубликованный в 1960-е годы.

Сопоставление творчества Тряпкина и Соколова-Микитова представляется актуальным для современного литературоведения: это современники, пережившие и переосмыслившие в своем творчестве мучения Родины в XX веке. Родина для обоих – это одновременно и Русь с её народным календарём, фольклором, крестьянским укладом жизни и Советская Россия, патриотическое восприятие новых реалий, надежды на будущее. У обоих авторов тема природы тесно связана с патриотизмом и семейной темой. В представленных текстах у Тряпкина рефреном проходит душа земли, у Соколова-Ми- китова сердце земли. Кроме того, мы сопоставляем пейзажную лирику именно с лирическими миниатюрами о природе, здесь талант Соколова-Микитова как тонкого лирика признан исследователями, в том числе мы ранее доказывали родство со стихотворениями в прозе, например, Тургенева [1, с. 195–209].

Исследование растительных символов в поэзии Тряпкина должно вставать в один ряд с исследованием таковых в народной песенной лирике, что было успешно осуществлено в историко-языковед- ческом (A. A. Потебня), знаковом (Я. А. Автамонов), эмоциональном (Н. П. Колпакова) и ассоциативном (В. И. Ерёмина) аспектах. Хотелось бы на данный момент сосредоточиться на эмоциональной, чувственной символике деревенского и лесного пейзажа конца 1940 – начала 1970. Основные темы здесь: потеря Родины, осмысление послевоенного быта через природу, ностальгия.

Автор создаёт сенсорное пространство традиционными способами. Элементы пейзажа мы можем ощутить, увидеть, услышать. Но

177

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

в некоторых случаях растительные элементы «приводят» в текст синестетические метафоры.

В русской народной лирике, согласно исследованию, например, В. В. Пазынина, самыми частотными являются дендронимы берёза, дуб, ель, рябина и осина [3]. Естественно, все они присутствуют в пейзажной лирике Тряпкина. При этом образ осины используется реже остальных, но смысловая нагрузка на нём весьма значительная. В стихотворении «Никогда я бродить не устану…» это воплощение той скромной роли, которую отводит себе поэт на фоне бесконечной, бессмертной природы:

Умереть – и подняться осиной Возле рек, возле рек... [8, c. 83]

В исследованиях отмечается, что у Тряпкина простые ассоциации с растительными символами характерны для более раннего творчества, это, например, Д. Псурцев иллюстрирует примером про рябину: «Только воздух прохладный и синий, / Только жалобный крик журавлей… / Поклонюсь одинокой рябине, / Погрущу среди сжатых полей» [4]. А в более поздний период природа в его стихах больше связана с мистицизмом, лес восходит к мифологии. Это хорошо видно в стихотворении «Я уходил в леса такие»: нездешняя трава, мох косматый, сосны дрёмные, мёрзлая ботва, озимые, заколдованный лес [8, с. 46]. Всё же сюжет продолжает и здесь строиться на модели «взгляд в прошлое».

Как видно, настроение и мысли лирического героя отражают не только деревья, но и травы, кустарники и культуры – введённые в

текст как общими словами, так и конкретными названиями. Например, конкретно на кипрей опирается пейзаж в стихотворении «И вновь кладбище. Сосны и трава».

Один из самых богатых на растительные символы текст – это стихотворение «Август зашумел»: здесь ракита, берёза, тополь, одуванчик, скошенные поля. Лирический герой готовится к зиме и рефреном взывает к батьке. Он призывает услышать, как облетел одуванчик, тополь шумит хлопочущей листвой. Синестетическими метафорами и прямыми призывами обеспечивается погружение читателя в пейзаж, возможность прочувствовать эмоции лирического героя. Связь поколений показана через связь с природой.

178

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

Необычны и эпитеты в стихотворении «Знакомое поле»: полумёртвая трава, рожь, звенели овсы, железные травы, в железном лесу. В этом пейзаже отразилось ужасное прошлое, но есть надежда возродиться, как возрождается природа:

Амы с тобой – только травинки под ветром таким.

Амы с тобой только поверим в Рожденье и Рост И руки свои приготовим для новых борозд.

И пусть залепечет над нами другая лоза [8, с. 220]

Встихотворении «Бабочка белая», можно сказать, представлен смешанный лес: и сосны, и жёлтый листок и т.д. Флора здесь и в стихотворении «За поля яровые» – не просто часть живой природы, а часть живущей, чувствующей природы («задрожал подорожник и сердито притих»). Лирический герой, во-первых, слышит зов предков, а во-вторых, испытывает чувство вины. Он «выращивает» слова своей песни, свою лирику как растения на пустыре, из-под камня.

Флора сопутствует теме поэта и поэзии: здесь у нас зеленя, знакомый кустарник, подорожник, ёлка, копёшки, рожь. Всё это разнообразие природы, плодородие родной земли как будто оставляет лирического героя у неё в долгу. Поэт видит свою скромную роль в созидательном труде на фоне природы:

Ой ты власть моя – поле! Коль виновен – прости. Дай хоть песенной долей

Для тебя процвести. [8, c. 128]

Необычный образ встречается в стихотворении «Засмеялась калина, краснея счастливо» [8, с. 25]. Снова здесь чувствующая, действующая природа. У земли есть душа, сама калина – девица, невеста лирического героя (как положено невесте, краснеет, надевает ему перстень на палец, плачет). Молодое деревце – это устойчивая фольклорная ассоциация с юной девушкой, но именно калина – это авторская находка.

Флора у И. С. Соколова-Миктова рассмотрена в цикле «Из записных книжек», содержащем лирические миниатюры разных лет, опубликованные в 1966 г. Это взгляд в прошлое не только потому, что автор – пожилой человек. В этот период он переживает потерю зрения, пишет по памяти и наощупь, диктует жене – что закономерно, ностальгируя по русской природе, по зрительному восприятию

179

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

пейзажа. Из-за потери зрения обостряются другие чувства и возникают синестетические метафоры, основанные на ощущениях. Пейзажные зарисовки перемежаются с философскими миниатюрами про любовь и жалость, добродетели, талант, счастье.

Общее настроение цикла охарактеризовал Твардовский в письме писателю: «Крохи» хороши, и, хотя грустноваты, обладают славным духом весны и юности» [7, c. 422].

Флора здесь: берёза, дуб, осина, трава, зеленя, осока, ландыши, земляника, грибы. Культуры – овсы, гречиха, рожь, картошка – собрались только в одной миниатюре. У Тряпкина они гораздо более частотны.

Там, где у Тряпкина образ невесты-калины, у Соколова-Мики- това традиционная народная берёзка. Например, в утренней зарисовке: «Одеваются берёзы! Так похоже на милую девичью улыбку». В другой миниатюре пейзаж основан на похожем образе: «зелёные пахучие свежие берёзки» и тут же «девки идут в лес с песнями заплетать венки» [7, c. 233–234]. Как и Тряпкин, Соколов-Микитов использует фольклорную ассоциацию. Вне фольклора калина или берёза такой коннотацией не обладают.

Растительные символы не только создают эмоции, но и лаконично отражают целое мировосприятие. Так, детство – «освещенная солнцем радостная зелёная поляна» [Там же]. В этой миниатюре в построении идиллической картины детства используются ландыши, земляника, развесистый дуб, жёсткая осока.

Детство практически равно счастью. В одной из миниатюр приводится описание полного, «чисто языческого» счастья: «хотелось петь, плакать, целовать землю» [7, c. 239]. Земля – это мать, главное свойство её – плодородие.

Конечно, счастливые воспоминания перемежаются с подавленным, едва ли не траурным восприятием реальности. Лирический герой сравнивает себя со старым деревом у дороги с одной зелёной веточкой. Как видим, не используется название дерева, нет уже мужской составляющей, которую обычно привносит дуб – в противовес привнесению женской составляющей с помощью образа берёзки. Да и одинокая веточка зеленеет как будто зря. Это перекликается с прямыми призывами скорой смерти в других миниатюрах.

180