Наследие Н.И. Тряпкина феноменология творчества. Коллективная монография

Раздел II. Вопросы жанра и стиля

И в конце пути извечного Люди грешные стоят.

А над ними своды Млечные – Свечи жаркие горят [4, с. 367].

Обращение к фольклорному образу грешного человека позволяет расширить лирическую ситуацию, встроить ее в систему всего мироздания. Понятие мироздания также встречается в творчестве поэта очень часто. «Устойчивый интерес к метафизике человеческого и божественного, к теме ‘‘человек и вселенная’’» роднит лирику Тряпкина с традициями одической поэзии XVIII века, поданными сквозь призму поэзии Тютчева. Впрочем, преемственность закономерна. Еще Ю. Н. Тынянов в статье «Вопрос о Тютчеве» указывал, что «Без XVIII века, без Державина историческая перспектива по отношению к Тютчеву не может быть верной» [5]. Подобные исторические перспективы в поэзии Тряпкина еще только предстоит проследить, это тема отдельного разговора. Пока же только приведем примеры «перетекания» художественных образов.

Строки Тютчева:

Уж звезды светлые взошли И тяготеющий над нами Небесный свод приподняли

Своими влажными главами… [6, с. 37 ].

Является, по мнению Тынянова, несомненной реализацией образа XVIII века: чела звезд. Николай Тряпкин развивает образ еще дальше и пишет «звездные ресницы»:

И на всемирной колесницеНи я с тобой, ни ты со мной. А там – на звездные ресницы

Ложится пепел роковой [4, c.393].

В этом же четверостишии наблюдается еще одно оживление традиционного образа XVIII века – колесница мирозданья. Сравним, у Тютчева:

Живая колесница мирозданья Открыто катится в святилище небес [6, с. 39].

Исторические события находят яркое отражение в поэзии Николая Тряпкина. Его лирический герой – человек ХХ века со своим духовным поиском. При этом характер поиска проявляется двояко: с одной стороны, Тряпкин обращается к старинным песням, сказаниям, былинам, и свет вечных звезд подобен тонкому лучу

111

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

гуслярной струны. С другой стороны, духовный опыт лирического героя вбирает в себя и гуманистические идеи с их человекобожием и поиском земного благополучия. Эти идеи могли проникнуть опосредовано, через советскую литературу – в свою очередь пропитанную гуманистическим идеалом. Христианское восприятие действительности также имеет место в творчестве Тряпкина. Образы небесных светил тесно связаны с темами рождения и смерти, с трепетной тайной мироздания. Но над всем эти есть еще и третье начало, божественное измерение. Творец, встречающий грешного человека – под разливом Млечного пути. Путь к этой встрече – сложен, неоднозначен, через искушения другими мелодиями и «вольтажами». Однако он есть, это путь. Несмотря на круговую модель, представленную во многих стихотворениях как в художественных образах, так и в композиции (так называемая закольцованность стихотворения) лирический герой ищет высшую правду и способ вырваться из «звездной спирали» материального мира. Все проходит, и земное счастье, в том числе. Но в конце пути – молчаливая Вечность возжигает огни, вновь и вновь... Поэзия Николая Тряпкина об этом: о русском человеке, преодолевающем земное притяжение и устремляющемся в Вечность.

Список литературы

1.Брюсов В. Я. Стихотворения и поэмы. Ленинград : Советский писатель, 1961. 910 с.

2.Лермонтов М. Ю. Стихотворения. Москва : Худож. лит, 1988. 446 с.

3.Лотман Ю. М. «Русская литература послепетровской эпохи и христианская традиция» [Текст : электронный] // Vivos Voco! URL: http: vivovoco.psl.ru/vv/ papers/lotman/lotman09.html (дата обращения 26.04.2021).

4.Тряпкин Н. И. Звездное время. Москва : Литературная Россия, 2018. 384 с.

5.Тынянов Ю. Н. Вопрос о Тютчеве // Поэтика. История литературы. Кино. Москва, 1977. С. 38–51.

6.Тютчев Ф. И. Стихотворения и письма. Москва : Современник, 1978. 415 с.

Глава 13. Дерево как символ в творчестве Н. Тряпкина

Последний поэт народного лада – так вслед за Юрием Кузнецовым стали называть Николая Тряпкина – уроженец нашей Тверской земли, сын деревенского столяра. Народные – сельские – корни во

112

Раздел II. Вопросы жанра и стиля

многом определили и обусловили в дальнейшем его творчество. По воспоминаниям поэта, и его творческая биография началась в «маленькой северной деревнюшке» [1, с.6]. Города упоминаются в стихах Н. Тряпкина, но проходят вскользь, как географическая данность, а мысль творца лежит за их окраинами, там, где растет русский лес, расшитый полями с прижавшимися к ним деревнями. «O rus!» – эту крошечную цитату из Горация А. Пушкин использует как эпиграф ко второй главе «Евгения Онегина», ставя вслед за ней свое: «О Русь!», отмечая не только созвучие древней латыни и русского языка, но и проводя явные параллели: «rus – то же самое, что деревня, этимология же последнего слова ни для кого не составит загадки. «Русь моя! Село моё! Судьбина», – читаем у Н. Тряпкина в сборнике «Гнездо моих отцов» («Что там будет дальше, я не знаю»), и восстанавливается связь времен, «и державный кошель языка» («Где-то там, в полуночном свеченье…») по-прежнему, несмотря на прошедшие века, хранит это единство: деревня – Русь, давая любопытному уму подсказку: а где корень всему?

Ф. Ницше полагал, что искусство есть ничем не ограниченное, кроме воли и инстинкта художника, проявление жизни. В.Б. Шкловский это положение уточняет: «В искусстве художник всегда идет от приема, обусловленного материалом» [2, с. 109]. И в творчестве Н. Тряпкина память сына сельского столяра создает связи-созвучия: «Хорошо вот так – прийти домой» («Что там будет дальше – я не знаю»), «Хорошо под новым древом…» («Песня»), объединяя в единое целое дом и дерево.

Образ дерева в стихах Н. Тряпкина многогранен и многомерен и тяготеет к абстракции. Дерево является символом жизни, ее вечности и неистребимости. В «Песне о зеленых ростках» смертность «живой вселенной» («И пусть разлетелась в куски за двором // Под молнией дикой сосна») является только временным этапом вечного возрождения жизни:

И вот, под дождем, из-под дымного пня Сосновый забился росток.

Поэт не противопоставляет, наоборот – отождествляет человечество и природу: «Но есть для моих малышей и ростков // Пеленки из синих дождей», апеллируя ко всем «Под майским дождем, под

113

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

синим дождем// Так яростно любящим жизнь», устанавливая между ними одну из теснейших связей: «С вами я, захвоенные горы, // Закрепляю родственную связь» («Я тобой, как брагой, отуманен»).

Дерево в поэзии Н. Тряпкина является и условием жизни человека и человечества, планеты в целом: в стихотворении «Может быть, из-за балки смолистой…» оно является символом – опорой мироздания: «И на балку, что ляжет на место,// Сразу вся обопрется Земля». Дерево – основа мира, опора сущего – существует и в восточных сказаниях, и в скандинавских сагах. Но в строках Н. Тряпкина оно является не сторонней доминирующей данностью, не безразличным к радостям и горестям человека фактором – оно видится поэтом и условием счастья, и союзником:

Яне зря топором по стропилам стучал,

Ясосновые меды изведал на вкус. Потому и смяться и жить не устал, И плечо под увесистый просится брус.

Дерево, обработанное как брус, выполняющий функцию балки, рассматривается как опора земного существования, как символ связи времен и поколений: «Древо отцов свалилось, //И на сыновние плечи // Прямо упало оно» («Скрип моей колыбели»).

Трагичность бытия Н. Тряпкин также тесно связывает с тем же – деревенски-деревянным – началом:

А тут стояла Моя изба. Свершили годы

Свой страшный суд. Огни и воды Промчались тут. Из мертвых балок Торчит труба.

(«В траве крылечко»).

Дерево – защитник и покровитель – тоже смертно, но оно, пока живо, является верным соратником людей в этом мире, находя в человеке и союзника, и друга:

Хозяин рыщет за дворами –

Иподпирает там и сям Избенку утлую жердями, Столбами, кольями, дровами

Ивсем, что ближе и к рукам, –

114

Раздел II. Вопросы жанра и стиля

читаем мы в поэме «Гнездо моих отцов». Обратим внимание: человек спасает избу – свое гнездо, сделанное из дерева – тем же деревом («…жердями, столбами, кольями, дровами…»), которое человеку «ближе». Привычная метафора «дом – гнездо» приобретает другой смысл, если вспомнить, что гнездо – производное живой природы, преимущественно того же дерева. Этот образ – дом-гнездо – проходит красной нитью через все творчество Н. Тряпкина, находя свое отражение в других строках, других образах: «Зимний вечер, батькин стол сосновый» («Я родился на земле Тверской»), «Мать приходила, меня приводила,// Пахло весною и свежей стропилой» («Детство»), «И снова март – в щепе сосновой, // И вся деревня – в звоне пил» («Гнездо моих отцов»), «По нашей улице сосновой// Теперь иной проложен след» («Песнь о веселых добышниках»),

Иопять подо мною бревно запоёт,

Инатянется шнур, отбивая черту.

Ирастут наши избы с крыльцом на восход… («Я родился на земле Тверской»).

Всвоих стихах Н. Тяпкин рассматривает дерево не сквозь библейскую призму (…познания добра и зла…), а как своего рода вторую ипостась человека, провозглашая неразрывность, симбиоз этих двух проявлений живой природы:

Ишептала калина: «Возьми без остатка Все созревшие гроздья мои!»

Исмеялись мы с нею и верили сладко В нераздельную душу земли. («Засмеялась калина»)

Здесь Н. Тряпкин обращается к редкому образу в своей поэзии – к калине. Это дерево считается у славян символом зрелости и плодородия, символом вечной памяти, но горечь ягод калины символизирует печаль земного бытия. И двойственность, диалектизм этого образа в сочетании с яркой эмоциональной насыщенностью строк рисует единую «нераздельную» – сущность всего живого на нашей планете, вселенский анимизм бытия.

Во многих стихотворениях Н. Тряпкина упоминается сосна – одно из самых распространенных хвойных пород Тверской земли, по верованиям наших пращуров – очень доброе дерево, не жалеющее для других своего тепла, воплощение вековой мудрости, и «…батькин стол сосновый…» («Я родился на земле Тверской») является сво-

115

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

его рода симбиозом, неразрывной связью жизненного опыта и взаимной приязни природы и человека: «И звенят уже где-то в крови // Эти сосны…» («Царская дорога»).

Мир поэзии Н. Тряпкина – мир непридуманной жизни обычных людей, ищущих гармонию бытия в череде непростых дней, мир, где человек идет от своих корней, от природы, от леса и поля, от сени деревьев, не отрекаясь от них и стараясь блюсти заповедь поэта: «И никогда земле не лги».

Список литературы

1.Тряпкин Н. И. Звездное время: Избранные стихотворения / Сост. и автор предисл. Г. В. Шувалов. Москва : Литературная Россия, 2018. 384 с.

2.Шкловский В. Б. Гамбургский счет : Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). Москва : Советский писатель, 1990. 314 с.

116

Раздел III

ПОЭЗИЯ ТРЯПКИНА В ЛИТЕРАТУРНОМ КОНТЕКСТЕ

Глава 14. «Корни травы»: типология и литературный генезис образа

(Ф. Тютчев, А. Фет, Ю. Ряшенцев, А. Тарковский)

Поэзию Н. Тряпкина обычно рассматривают преимущественно сквозь призму творчества таких поэтов XX века, как С. Есенин, Н. Клюев, Н. Рубцов и др. Действительно, с ними его объединяет многое: напевность и музыкальность стихотворений, использование фольклорных образов и мотивов, стилизации под фольклорные произведения, подчёркивание своей глубинной связи с малой родиной, изображение деревенского «мира» как единственного гармоничного образа жизни и т.д. Но не менее сильна связь поэтического наследия Н. Тряпкина с философской лирикой XIX в.

В ряде стихотворений поэта подчёркивается связь между лирическим героем и мирозданием-космосом, в котором люди являются далеко не самой главной и важной частью. Отсюда мотив смирения перед могучим и мудрым миром, в котором смерть – лишь часть непрекращающегося цикла перерождений. Этот же мотив неоднократно встречается в лирике Ф. Тютчева («Не то, что мните вы, природа…», «И гроб упущен уж в могилу…», «Тени сизые смесились…», «От жизни той, что бушевала здесь…» и др.). Смешение лирического героя с природным универсумом показывается в стихотворениях Ф. Тютчева как блаженная гибель («дай вкусить уничтоженья»), как отказ от памяти, которая чужда природе.

Природа знать не знает о былом, Ей чужды наши призрачные годы, И перед ней мы смутно сознаём

Себя самих – лишь грёзою природы

Поочерёдно всех своих детей, Свершающих свой подвиг бесполезный, Она равно приветствует своей

Всепоглощающей и миротворной бездной [5: 354].

117

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

В лирике А. Фета единение героя с природным миром уже не означает уничтожения, смешения с ним до потери памяти о себе. Положение лирического героя А. Фета в универсуме можно обозначить как «со-участие», «со-переживание»: природные процессы мыслятся как продолжение и одновременно источник его эмоций. С природным циклом в лирике А. Фета связываются и отдельные этапы жизни человека. Так, молодость неизменно соотносится с весной, а старость – с осенью.

А. Фет представляет природный мир как немое, загадочное, но при этом живое древнее растительное царство. Именно оно становится для лирического героя своеобразным примером для подражания, образцом подлинной жизни («Учись у них – у дуба, у берёзы…», «Осенняя роза» и др.). В первую очередь именно с природным миром в его стихотворениях оказывается связан мотив памяти. Осенние цветы, травы напоминают лирическому герою о его весне, становятся символом вечно обновляющейся жизни:

Покуда на груди земной Хотя с трудом дышать я буду, Весь трепет жизни молодой Мне будет внятен отовсюду.

Покорны солнечным лучам, Так сходят корни в глубь могилы И там у смерти ищут силы

Бежать навстречу вешним дням [6, с. 90].

Однако самому природному миру А. Фет в памяти также отказывает. Память для него закрепляется исключительно в поэтическом слове, т.е. в культуре:

Этот листок, что иссох и свалился, Золотом вечным горит в песнопеньи [6, с. 88].

Поэзия Н. Тряпкина органично встраивается и продолжает в том числе и эту поэтическую традицию. Однако в ряде стихотворений его лирический герой высказывает недоверие к поэтическому наследию прошлого как лукавому, уводящему человека с прямого, истинного пути:

Я дверь к тебе открыл своим затылком, Не помню – от пинка иль тумака, О строф моих ночная доможилка – Моя косноязычная тоска!

118

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

Не знать бы нам ни Китсов, ни Верленов, Рубить бы лес, выстругивать бруски...

И всё ж – целую бьющее колено За все ночные таинства строки [3].

Поэтому роль хранителя памяти у него отдаётся не культуре, а именно растительному царству:

А это всегда я имею в виду, Когда через луг по ромашкам иду:

Что эти ромашки и эта земля Живут, свою плоть меж собою деля, –

Друг друга питают, и соль свою пьют,

Ив песенке пчел через год запоют.

Ив эту работу цветов и земли

Ипрежние пчелы и травы пошли,

Пошли снеготалы – и снова пойдут,

Ипредки мои – обязательно тут;

Исам я и ты через годы, потом,

В живые круги мирозданья войдем.

И дальний потомок – забавный Адам – Вот так же рукою притронется к нам.

А мы с тобой будем – земля и трава. И скажет потомок такие ж слова:

Что вот, мол, какие ромашки цветут, И предки мои – обязательно тут...

А мы закиваем, задрав стебельки, Что гибели нету, а смерть – пустяки [4].

Схожий мотив присутствует в его стихотворениях «А жизнь прошла. Закончены ристанья…», «Ворожу свою жизнь», «Знакомое поле», «И вновь кладбище. Сосны и трава…», «Русь», «Стансы» и др. Единство судьбы и памяти человека и мира показано не только через связь лирического героя с миром листьев и корней, но и через его сродство с птицей, бабочкой («Стансы», «Бабочка белая! Бабочка белая!..»).

Образ корня как символ связи поколений, памяти о древнем прошлом, единства и родства всего живого получает особенное развитие во второй половине XX века в творчестве целого ряда поэтов.

119

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Так, например, он доминирует в лирике А. Тарковского, дополнившего этот семантический ряд ещё и темой ответственности перед предками, т.е. перед всеми живыми существами.

Всё на земле живёт порукой круговой,

Иесли за меня спокон веков боролась Листва древесная –

ядолжен стать листвой,

Икаждому зерну подать я должен голос.

Всё на земле живёт порукой круговой: Созвездье, и земля, и человек, и птица. А кто служил добру, летит вниз головой В их омут царственный

и смерти не боится.

Он выплывет ещё и сразу, как пловец, С такою влагою навеки породнится, Что он и сам сказать не сможет наконец Звезда он, иль земля, иль человек,

иль птица [2, с. 89].

При этом, как и лирический герой Н. Тряпкина, герой А. Тарковского видит себя лишь младшим членом этой огромной живой семьи:

Я тот, кто жил во времена мои, Но не был мной. Я младший из семьи

Людей и птиц, я пел со всеми вместе

И не покину пиршества живых – Прямой гербовник их семейной чести,

Прямой словарь их связей корневых [2, с. 204].

Образ корня получает несколько иную интерпретацию в поэзии Ю. Ряшенцева. Он указывает на невозможность в вечном круговороте жизни назвать его «отправную точку»: лист и корень – не итог и начало, а одновременно и то и другое.

Но в золотой кленовой дрожи с безлистьем впереди, кто на земле кого моложе – не разобрать, поди:

листва ль корней, листы ль коренья, и – дальше, до конца – творец ли своего творенья, творенье ли творца?

120