Наследие Н.И. Тряпкина феноменология творчества. Коллективная монография

Раздел I. Мировоззрение поэта

Глава 3. Христианские мотивы в творчестве Николая Тряпкина 1940-х – 60-х годов.

Литературно-идеологический контекст

Позволим себе начать с констатации очевидной, на наш взгляд, истины: Бог никогда не покидал русскую поэзию, включая советский ее период, причем, не только в мистическом смысле как Вездесущий и Вседержитель, но и, скажем так, тематически.

Религиозные мотивы в том или ином преломлении легко просматриваются в творчестве всех сколько-нибудь заметных поэтов советской эпохи – и не только под знаком коммунистической партийности, которая может трактоваться как «имитация воцерковленности искусства» [1, c. 10]. Религиозность поэзии можно объяснить духовной природой поэтического творчества, способного, однако, питаться как светлой, так и темной энергией, исходящей из трансцендентного мира. То или иное сочетание света и тьмы, в религиозном смысле, и определяет суть каждой эпохи, культурно-идеоло- гические особенности которой неизбежно проявляются буквально в каждой стихотворной строке, даже если она кажется далекой от какой-либо идеологии. По этому сочетанию, более всего ощутимому именно в поэтическом творчестве, не так уж трудно «угадать» его принадлежность к своему времени.

Поэтому столь понятен, скажем, тот соответствующий духу времени атеистический, богоборческий угар, направленный на формирование у читателей «религиозно-безбожного» сознания (1, c. 34), что проявлялся у воодушевленных им советских поэтов 1920-х годов, которые вслед за Маяковским решились вступить в бой с законом, «данным Адамом и Евой». Характерные примеры такого «угара» обнаруживаются в стихах Демьяна Бедного, Эдуарда Багрицкого и ряда других поэтов, идеологически верных духу времени.

Не менее понятно и то чувство сиротства, что вселялось в творческие души наиболее чутких представителей поэтического поколения, сформировавшегося в предвоенные и военные годы. Богоборческий угар революционной эпохи успел остыть, и версия Фридриха Ницше, утверждавшего, что «Бог умер» уже не действовала на них вдохновляюще.

31

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Поэт мог обрести некоторое спасение от этого сиротства, используя имя Божие как метафору. Стоит вспомнить хотя бы весьма популярные в это время стихи Константина Симонова «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…», «Если Бог нас своим могуществом…», некоторые строки Твардовского, Семена Гудзенко, многих других поэтов.

Николай Тряпкин, родившийся ненамного позже Симонова и Твардовского, относится, тем не менее, к другому поколению поэтов, чье вызревание хоть и началось в пору величайшего физического и духовного перенапряжения военных лет, но в стихотворные строки стало отливаться только в послевоенные годы.

Трудно сказать, в какой мере Николая Тряпкина можно считать советским поэтом. Идеологический пафос Маяковского и его последователей был ему явно чужд. Не были ему свойственны и бунтарские настроения протеста, хотя все крайности политики советской власти в отношении родной ему крестьянской России Тряпкин мог ощутить в полной мере. В творческом отношении он очевидно наследует полузапрещенному в это время Есенину, но характерных для последнего, по мнению М. М. Дунаева, попыток «дать революции религиозное истолкование» [1, c. 78] в творчестве Тряпкина не обнаруживается. Да и следы, условно говоря, «идеологического» влияния Есенина отыскиваются только в ранних стихах Тряпкина.

Его можно, например, обнаружить во вполне «есенинском» нанизывании антропоморфных образов природных сил: «ветер – веселый горнист», лист – «озорной», да еще и прорывается «из почки в апрельское пламя» (стихотворение «Выход», 1945 год. [2, 12]). Но довольно скоро, ненадолго задержавшись на уровне чисто описательного пантеизма, поэт начинает искать личного контакта с еще неясной, не имеющей имени надмирной силой:

Только не припомню, не отвечу: Да кому ж в тот вечер заревой Кланялся я всею человечьей. Песенной раскрытой широтой?

Хлебу ль, что ни разу не был горьким На моем безоблачном веку?

Ветру ль, что увел меня на зорьке И обнял попутную ольху? [2, c. 17].

32

Раздел I. Мировоззрение поэта

Порой в этом общении проявляется явное участие Эроса: стихотворении:

Ишептала калина: «Возьми без остатка Все созревшие гроздья мои!»

Исмеялись мы с нею и верили сладко

Внераздельную душу земли [2, c. 820].

Вследующем 1948 году, в стихотворении «Дай мне, земля, в эти громкие годы…» природный мир обретает еще более очевидное личностное начало, становясь источником духовной силы:

Дай мне, земля, в эти громкие годы Силы, бурлящей в твоей глубине. Силы творить небывалые ходы,

Силы втройне! [2, c. 13]

Но в более поздних стихах стихийное начало в его творчестве звучит все более приглушенно, уступая место более углубленному, отчасти философскому взгляду на тот же природный мир. Размышляя о судьбах родной ему крестьянской России, поэт обращается к небу, находя в нем не только отражение, но и намек на первопричину человеческих страданий:

И в небе звёздное мерцанье, Как слезы старых матерей, Разбудит хмурое преданье

В семейной хронике моей. [2, c. 33]

То, что в ранний период творчества поэта его духовное состояние еще не полностью вышло за рамки традиционного для русского лирика пантеизма, уже было отмечено Л. В. Рыжковой-Гришиной, исследовавшей религиозные мотивы в поэзии Н. И. Тряпкина [3, c. 97]. Однако, есть смысл отметить, что и в эту пору его движение от природы к Богу не только становится все более заметным, но и начинает обретать глубину философской и религиозной убежденности.

В чем-то Тряпкин смыкался с популярными в эту пору поэта- ми-лириками Степаном Щипачевым и Михаилом Исаковским. Но главное, можно сказать, глубинное отличие этого оставшегося малозамеченным современниками поэта от близких ему, на первый взгляд, стихотворцев, проявлялось в его пристальном внимании именно к духовной, можно даже сказать – к религиозной сфере, нараставшем из года в год.

33

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

В 1953 году, в стихотворении Тряпкина «По городу Ржеву…» впервые появляется само слово «бог» – пусть и с маленькой буквы, как было принято по тогдашним нормам идеологизированной орфографии. Однако совершенно ясно, что Бог здесь не метафора, и обращение к Нему и к Его святым носит определенно личностный характер:

А сверху – проломы разбитого храма.

И вижу – на стенах сквозь окна пустые

Застыли в кошмаре пророки святые.

И стыдно за бога – за их командира:

Куда ему с ними

в защитники мира! [2, c. 43]

Прозвучавший здесь упрек Богу, не защитившему от разрушения даже Божий храм, в более поздних стихах Тряпкина станет одним из важнейших мотивов, определивших особенности его долго и трудно возраставшего религиозного мировоззрения.

Однако во второй половине 1950-х годов этот процесс словно бы уходит в глубину, где и вызревал до поры до времени, найдя полноценный выход только в стихах двух последних десятилетий века и самой жизни Николая Тряпкина. Но следы этого вызревания проявляются и в публикуемых сборниках, где всё более заметной становится тема природной, народной религиозности, о которой поэт пишет, воссоздавая атмосферу, в которой проходило его детство.

«Дали мне имя в какой-то церквушке – / За три версты от родной деревушки» [1, c. 52], – как бы мимоходом отмечает он в трехчастном цикле «Детство» 1960 года. И почти также, мимоходом, в чуть более раннем стихотворении: «Целовал я деревянный крест / Здесь – мальчишкой – у лесной криницы» [2, 94]. В 1962 году с едкой горечью вспоминает: «Я долго жил среди такого круга, / Где старый Бог начальством заменен…» [2, c. 322].

«Мелочи» такого рода достаточно крепко держатся в его памяти, густо всплывая в «Рассказе о том, как у нас в деревне справляли вербную» (1963 г.).

34

Раздел I. Мировоззрение поэта

Этот цикл из пяти сюжетно тесно связанных стихотворений замечателен весьма реалистичной картиной того, как русская деревня, оказавшаяся под жесткой пятой безбожной власти, пыталась приспособиться к ней, не отказываясь от своих вековых, освященных церковью традиций.

«Мы все в ладах с Советской властью, / Но любим вербную свою», – утверждается в первой главе «рассказа». Во второй выявляется очевидный диссонанс новых веяний – грохочущих граммофонов – со звоном церквей, а также неизбежность нравственных компромиссов, вызванных таким «примирением»:

Пусть кто-то там грустит и плачет, А мы крепки в раю своем.

Не вербный день – свои удачи Мы нынче славим и поем.

И далее:

И уж, конечно, не зевали, Работу всякую любя.

А если что и своровали –

Так это ж тоже для себя. [2, c. 103]

Рассказчик не осуждает прямо, но и не приукрашает своих односельчан, предоставляя читателю возможность самому выносить оценку нравам деревни Мураши, где и похлебку с тараканьими лапками могут гостю подсунуть, и священника после праздничной службы в навозной телеге домой отправить. Тот факт, что последнее деяние совершает отец рассказчика, рождает у читателя естественный вопрос о его отношении к описываемому: одобряет он действие отца, насмешившее народ, но обернувшееся подлинной мукой для «отца святого» как несколько иронично именуется поп Микола, или все-таки сочувствует священнику, у которого от скачки в грязной телеге «мутился разум»?

Однозначный ответ тут вряд ли возможен. Картина деревенского праздника выписана столь тонко, что за простоватым на первый взгляд описанием просматривается весьма сложное отношение автора к описываемому им. Здесь и любовь к деревне с ее органичной, хотя и далеко не во всех отношениях нравственной жизнью, и понимание неизбежности ломки этой жизни, в которой участвует его отец, который «на всех собраньях церковных пастырей шерстил», и

35

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

печаль, вызванная положением столь мало уважаемого односельчанами священника.

Отметим, однако, что «Рассказ…», написанный в пору ожесточенных «хрущевских» гонений на церковь, не только в целом сочувственно рисует деревенского священника, но и прямо ставит церковь в центр деревенской жизни, где она выступает как своего рода критерий ее нравственного состояния. Сборник «Серебряные пруды», где он был опубликован, вышел в 1966 году, когда гонения пошли на спад, но и для этого времени такое прямо выраженное в литературном произведении отношение к церкви было по сути беспрецедентным.

Нетрудно заметить, что «Рассказ…» в жанровом отношении довольно близок к писавшейся в 60-е годы поэме «Гнездо моих отцов». Вполне возможно, что по первоначальному замыслу он мог стать частью поэмы. Однако Тряпкин выделил его в отдельное произведение, имевшее столь же эпический характер, как и поэма, но отличавшееся от нее четко выраженным «церковным» акцентом.

Настрой поэмы несколько иной: это скорбь по гибнущей, исчезающей деревне. Нельзя не отметить, что в ту пору эта гибель, касавшаяся прежде всего так называемых «неперспективных» деревень, немногим виделась бесповоротной и окончательной. Тревогу били, главным образом, писатели-«деревенщики». Но и в их прозе и публицистике причины и следствия этой гибели описывались в категориях несколько отвлеченной нравственности, крайне редко касаясь ее православных истоков.

На первый взгляд, поэма Тряпкина не выделяется из этого ряда. Однако уже во вступлении к ней звучит несколько неожиданная нота, утверждающая, ни много ни мало – справедливость этой гибели:

Пусть дом отцов истлел в осоке, Прошу не вешать головы: Законы времени жестоки,

Но вечно святы и правы. [2, c. 201]

Причем последние две строки повторяются в конце поэмы, как бы закольцовывая ее ключевой мыслью о наличии высшей справедливости.

36

Раздел I. Мировоззрение поэта

В начале поэмы эта справедливость предстает в образе ветра, обрушившегося на «Домнину избу», о которой идет речь в первой части. Гнев природы не только не случаен, но и целенаправлен: он заставляет обитателей избы вернуться к тем временам, «когда братьЯ сходились к бою», из-за которого родное гнездо «в прах распалось, расползлось…» [1, c. 204].

Так определяется тема мужицкого греха, общая для поэмы и «Рассказа…», тема, безусловно, глубоко православная, христианская, хотя «церковная» тема в поэме, в отличие от «Рассказа…», заметно приглушена.

Характерно, что этот общемужицкий грех предстает не только отвлеченно, но и как итог целого ряда прегрешений совершенно конкретных людей, среди которых автор особо выделяет родного отца, поднявшего топор на деда Филиппа:

Родитель мой! Гвардеец красный! Тот день тебе я не прощу.

Село моё! Гнездо родное! Какого ждать тебе конца, Когда твой сын с ощеркой злою Топор заносит на отца? [2, 215]

В этот ряд вписывается и грех лицемерия, присущий нажившемуся в годы нэпа Андрею Христову, который

Сбывал товар на «черный рынок»

Итам, как истинный «Христос» Обдул кого-то – и возрос.

Ипотому при каждом деле

Он любит свечи и елей

Идержит в самом черном теле

Иснох-ревох и дочерей… [2, 216]

Понятно, что в этом эпизоде осуждается не церковь, а по сути отпавший от нее хищник, прикрывавший свою суть «свечами и елеем».

Непривычно для современного взгляда предстает в поэме и коллективизация: как расплата «добышникам» за разгул собственнических инстинктов в пору нэпа, как подготовка «мужичьей совести» к самым страшным испытаниям, когда «жизнь прикажет: «Будь подвижник./ Забудь про всё – ты сын страны» [2, 219].

Уже упомянутый «церковный акцент» отчетливо возникает только в последней главе поэмы, посвященной Егорьеву дню – весеннему «коровьему» празднику. В начале главы автор вроде бы

37

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

старается приглушить этот акцент, извиняясь перед читателем «за календарь церковный мой», но по ходу повествования он нарастает, достигая апогея при появлении деда Никанора – «библейца, книгочея», в разгар революции совершившего паломничество в Святую Землю ради познания того, «к добру иль злу сия свобода». Этому паломничеству посвящена не вошедшая в поэму «Песнь о хождении в край Палестинский», где этот «акцент» носит преобладающий характер. Здесь же ответ на кардинальный вопрос о будущем России остался не вполне ясен:

Что будет здесь, на месте оном? Какая снидет полоса?

Быть может, стогны Вавилона, А может, темные леса…

Еще одна характерная деталь: вернувшись из паломничества в разгар революционных лет, дед плугом, по косогору «вывел пять концов звезды». Один из символов революции трактуется, как известно, весьма по-разному. В христианстве более принято считать перевернутую пятиконечную звезду – пентаграмму – сатанинским знаком, в то время как более древние верования склонны видеть в ней символ человеческого совершенства. Пилигрим, очевидно, должен иметь в виду первое значение, в контексте же советской эпохи должно читаться второе. Но наиболее понятным крестьянам был призыв Никанора не противиться Божьей воле, (выраженный поэтом, впрочем, без упоминания Имени Божьего: «Давайте ж, други, светлым словом / Приимем ход грядущих лет»):

И женский пол креститься начал, А парни сняли картузы. [2, 227]

Финал же поэмы отчетливо грозен. В нем возникает мотив богооставленности забывшего о справедливости мира: святой Егорий в самый разгар праздника, устроенного в его честь, «во весь опор» покидает этот мир – «…в замок звездный / За медный щит ворот святых». Но итог лишен чувства безнадежности. В полном согласии с православным пониманием греха, поэт говорит о единственном способе его преодоления и возрождения надежды:

Иможет, сном исповедальным Мы вновь сумеем задышать

Ик нашей повести печальной Добавим новую тетрадь [2, c. 229].

38

Раздел I. Мировоззрение поэта

Таким образом, даже краткий обзор творчества Николая Тряпкина, начиная с его вхождения в литературу и вплоть до конца 1960-х годов, дает возможность сделать вывод о его стремительно возросшем за это время интересе к духовной реальности, которая становится определяющей в его оценке происходящего с его родной страной. Важно отметить, что этот интерес носит не отвлеченно-ис- следовательский, но глубоко личный мировоззренческий характер, придавая его взгляду на происходящее вокруг по-настоящему христианский и даже определенно православный характер.

Тот факт, что эта позиция не только не афишируется, но как бы скрывается (именно «как бы», поскольку суть ее остается весьма прозрачной), легко отнести к цензурным условиям бытования советской литературы. С цензурой, как известно, у Тряпкина были очень сложные отношения. Но у этой скрытности может быть другая, более серьезная причина: захватанность, затасканность «высоких» слов в эпоху навязанного и имитируемого сверху энтузиазма. Причем энтузиазм противоположной направленности, энтузиазм диссидентского протеста был по сути столь же безвкусен и скучен.

Понимание этого, очевидно, отвращает Николая Тряпкина от «высоких» слов любого знака. Лексика его сравнительно проста, хоть и не лишена некоторой простонародной изысканности (за нее поэту тоже пришлось бороться, как это было в истории со словом «дулейка» рассказанной Ильей Фаликовым – [2, с. 4]). Однако свойственной Тряпкину философичности эта кажущаяся простота нисколько не мешала.

Стоит обратить внимание и на то, как постепенно, но все чаще и чаще поэтическая лексика поэта наполняется «церковными» словами, звучащими отнюдь не всуе. Но это наполнение становится очевидным уже в следующем за рассматриваемым периодом десятилетии, в которое поэт входит человеком с вполне сложившимся православно-христианским миропониманием.

Как бы подводя итог пройденному духовному пути, в 1971 году Николай Тряпкин пишет:

Не ведут пути окольные К жизни праведно-святой.

Снова – звоны колокольные Над безверною землей. [2, c. 242].

39

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Эта боль по растратившей дедовскую веру России наполнит поэзию трех последних десятилетий жизни поэта.

Список литературы

1.Дунаев М. М. Православие и русская литература. Ч. VI (Кн. I). Москва : Христианская литература, 2004. 312 с.

2.Тряпкин Н. И. Звездное время. Избранные стихотворения. Москва : Литературная Россия, 2018. 384 с.

3.Рыжкова-Гришина Л. В. «Бубен мирозданья». Религиозные мотивы в поэзии Н. И. Тряпкина [Текст : электронный] // Мнемозина–XXI век, № 3. 2015. С. 97– 101. URL: http://www.mnemozina.eu/wp-content/uploads/2015/01/ryzhkova- grishina.pdf (дата обращения 23.04.2021).

Глава 4. Тема богоборчества в творчестве Николая Тряпкина

Богоборчество – достаточно сложное и далеко не однозначное понятие, в котором присутствуют, как минимум, два аспекта. В общепринятом смысле оно понимается как общественное явление, имеющее очевидный антирелигиозный смысл и сводящееся к отрицанию самого бытия Божьего. В то же время, в рамках всех авраамических, то есть признающих Библию священной книгой, религий богоборчество описывается еще и как борьба с признаваемым Богом. Эта борьба может представляться как некий внутриличностный конфликт высшего божественного и низменного, собственно человеческого начал, на которую человек обречен в результате повреждения первородным грехом своей изначально божественной природы. При ином, более обобщенном взгляде эта борьба может иметь и чисто мистический, то есть выходящий за рамки земной жизни характер.

Одно то, что в поэтическом творчестве Николая Тряпкина тема богоборчества занимает одно из центральных мест и рассматривается во всех упомянутых смыслах, свидетельствует о том величайшем значении, которое поэт придавал духовной жизни как общества в целом, так и каждого человека в отдельности.

Постижение и постепенное развитие темы богоборчества сопровождало все этапы творческой эволюции Тряпкина, обретя наиболее сложное и полное выражение в стихах 1990-х годов, когда

40