Наследие Н.И. Тряпкина феноменология творчества. Коллективная монография

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

И если у Тряпкина история как бы сама, выпукло, вещественно идёт к поэту, словно всплывает на поверхность настоящего, то у Рубцова душа в определенные, редкие мгновения, в определенном состоянии обретает способность чуять прошлое и устремляться в глубокие временные пласты. У Рубцова о прошлом помнит природа и ее составляющие – холмы, вода, деревья, трава (не травы), которые в его стихах приобретают обобщающее значение, превращаются в элегические символы. Например, в стихотворении «Видения на холме» древний холм, немой и неподвижный свидетель исторических событий, доносит весть о том, что он сам «видел»:

Взбегу на холм

и упаду

в траву,

Идревностью повеет вдруг из дола.

Ивдруг картины грозного раздора Я в этот миг увижу наяву. Пустынный свет на звездных берегах

Ивереницы птиц твоих, Россия, Затмит на миг В крови и жемчугах

Тупой башмак скуластого Батыя!.. (9)

Всамом деле, проходят десятки, сотни лет, а холм не меняется, и, как пращур лежал на нем или смотрел на него, так и наш современник ощущает его точно так же. Здесь переплетаются и объединяются время и пространство – и создаётся своеобразный хронотоп: древность из дола, из глубины холма – значит, из дола столетий, из глубины минувшего. Холм – это связующее звено между эпохами.

У Тряпкина природа – берёза, поле, цветы, тропинки недалеко от дома – тоже воскрешают прошлое, но воскрешают то, что помнит сам поэт, или то, о чём рассказывали ему его родные: «Я вижу мрак и вижу свет, / Иду к стогам в родных долинах, / И голос тех, кого уж нет, / Я слышу в криках журавлиных». Как и у Рубцова, прошлое у него часто оживает как сон, как видение: «Той рощи давно уже нету, / Тот хутор навек позабыт. / Но столько блаженного свету / Мне память опять подарит!» В березовой роще пела песнь его тетка, и берёзы – уже в воспоминаниях – стали хранительницами родовой памяти. Они передают песню от старшего поколения

ксовременному, и песня – это уже общее, родовое и народное до-

161

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

стояние: «И снится мне белая гречка, / Играющий пчёлами сад, / И то голубое крылечко, / И тот голубой палисад. / И ласковый свет новолунья / Доселе струится в меня – / И ты, хуторская певунья, / Красивая тётка моя!..» Лирический же герой Рубцова сразу, минуя личное и конкретное, ощущает в древнем лесу общенациональное, глубинное, историческое, то, чему в короткой земной жизни он не мог быть свидетелем: «Словно слышится пение хора, / Словно скачут на тройках гонцы. / И в глуши потрясённого бора / Все звенят

извенят бубенцы» (357). Это совсем другое пение – которое поэт никогда не воспринимал с помощью органов чувств, которое он никогда не слышал в материальном исполнении и не мог помнить физически.

Интуитивное ощущение минувшего можно наблюдать и в стихотворениях Тряпкина, в них, как и у Рубцова, время и пространство сплетены, словно корни растений. Кто знает, может обостренное чувство древности своего рода позволяет ему проникнуть в такое далекое прошлое, которое невозможно знать, невозможно представить, а можно только слабо уловить – как неведомое, таинственное,

ипотому колдовское, дремучее, «дымное», сказочное, языческое: «Я уходил в леса такие, / Каких не сыщешь наяву, / И слушал вздохи колдовские, / И рвал нездешнюю траву». В этой глубине, куда уводят корни родового древа, уже невозможно различить что-либо конкретно – время, родных. Сохраняется только смутное ощущение рода и древности: «И был ни сватом и ни братом – / Жилец Бог весть каких времён». Именно ощущение – не поддающееся логике, неподвластное механической, идущей от рассудка памяти: «И сосны дрёмные скрипели / И бормотали, как волхвы. / Но где, когда, в каком пределе – / Вся память вон из головы».

Возможно, способность погружения «во времена волхвов» обусловила и частое обращение Тряпкина к языческому контексту и к древним фольклорным жанрам. И, может, поэтому языческие органично уживаются в его избяном, родовом – православном! – поэтическом пространстве: «А всё это Земля, мол, великая Гея / Посылает на небо огонь Прометея – / Эти грозные стрелы из грома и света…»

Ипочему избу он называет «жилищем богов», а не жилищем Бога? Ведь понять это выражение можно неоднозначно. Не «прого-

162

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

варивается» ли здесь родовая память и не «выдает» ли связь с языческими временами?

Движение по исторической вертикали становится главным мотивом многих стихотворений Рубцова: «Я буду скакать по холмам задремавшей Отчизны, / Неведомый сын удивительных вольных племен! / Как прежде скакали на голос удачи капризной, / Я буду скакать по следам миновавших времён…» (161). Но и здесь заметна характерная для поэтов разница. Лирический герой Тряпкина, даже очутившись в затерявшихся временах, не чувствует себя потерянным. Он и там в стабильности, он «жилец Бог весть каких времён». Лирический же герой Рубцова – странник и во временах, без пристанища, без своего роду и племени. Он «сын удивительных вольных племен», он «неведомый отрок», «таинственный всадник», он невидим, незаметен, почти неощутим: «Я буду скакать, не нарушив ночное дыханье / И тайные сны неподвижных больших деревень. / Никто меж полей не услышит глухое скаканье, / Никто не окликнет мелькнувшую лёгкую тень» (162). Рубцову, естественно, недоступно ощущение темного, родового, языческого прошлого, но «глухое скаканье» сквозь века – это опять-таки восстановление связи с людьми, неродными по крови, но родными по духу, это восстановление связи с народом. Не случаен конец этого стихотворения: «неведомого отрока» «увидел» старый солдат, жизнь которого, как и жизнь поэта, трагически изменила война: «И только, страдая, израненный бывший десантник / Расскажет в бреду удивленной старухе своей, / Что ночью промчался какой-то таинственный всадник, / Неведомый отрок, и скрылся в тумане полей…» (162).

Заметим, что подобное преодоление границ между настоящим и прошлым, такое чувственное, интуитивное погружение в древность – вовсе не выдумка, не игра фантазии. Это реальность, и не только поэтическая. Это особенность мировоззрения – проявление дара предвидения, предчувствия, проявление необъяснимой человеческим разумом способности переступать через непреодолимые барьеры. Ведь поэту иногда дано «видеть» и «знать» гораздо больше, чем учёным и философам.

Воспитанный родственниками, на которых, как он сам признавался, ему везло, Тряпкин не мог не воспринять атмосферы,

163

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

царившей в родных «пенатах». А атмосфера была такова, что основой ее, по всей вероятности, была православная вера в справедливость мировых устоев. Семья жила по церковному календарному циклу, тетка Настасья поклонялась Борису и Глебу, в избе привечали странников и нищих; все домочадцы посещали храм и отмечали праздники: «Незабвенны родственные встречи / У церквей, у рыночных рядов. / Хлебосолен был Иван Предтеча, / Густотравен праздничек Петров».

И, конечно, круглый, корневой талант Тряпкина не мог не сочетаться и не взаимодействовать с такой атмосферой. Поэтому принятие справедливости миропорядка, почти не заявленное в открытую православие – основа его творчества. Рубцов же, склонный к рефлексии, сомневался: «Взгляд блуждает по иконам… Неужели Бога нет?!» (366).

Тряпкин, не выходивший из народа, принимает жизнь такой, какая она есть, и смерть – как необходимый, незыблемый и справедливый закон этой нескончаемой жизни: «Кладу по снегу первый след, / Встречаю праздник ледохода / И в смене зим, и в смене лет / Читаю исповедь природы»; «И я замру здесь перед грозной / Неумолимостью времён. / И обойду кипрей высокий / И встану тихо у пруда, / Где в самой девственной осоке / Не пошелохнется вода…» Рубцов же отнюдь не в каждом стихотворении приходит к выводу о том, что в мире все на своем месте, что всему свое время, как, например, в стихотворении «Осенний этюд»: «Будет ещё не такой у ворот / Ветер, скрипенье и стук! / Бабушка дедушку в ямку везёт, / Птицы летят на юг» (334). Он не может не сомневаться в мудрости этого закона: «И самый грустный все же / И нелепый / Вот этот путь, / Венчающий борьбу / И все на свете, – / С правого / На левый / Среди цветов / В обыденном гробу» (358). Он ропщет, как ропщет «мыслящий тростник» Ф.И. Тютчева, он озадачен вечными вопросами: зачем? за что? почему? У него возмущается даже медведь: «Застряла дробь в мохнатом теле. / Глаза медведя слез полны: / За что его убить хотели? / Медведь не чувствовал вины!» (358).

И, конечно, противоречиво у Рубцова восприятие ночного неба. Небо может открываться ему и как бездонная ломоносовская бездна, полная бесчисленных звёзд, и как красота-космос Платона:

164

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

«Уже деревня вся в тени, / В тени сады ее и крыши. / Но ты взгляни чуть-чуть повыше – / Как ярко там горят огни!» (359); «Светлыми звёздами нежно украшена / Тихая зимняя ночь!» (172). Но он ощущает ещё и тайну бытия – не только ощущает, но и пытается ее постичь. И потому ночное небо иногда обнажает над ним уже или тютчевскую бездну со «своими страхами и мглами», или «звездный ужас» Николая Гумилёва. Такое происходит в стихотворении «Ночное ощущение»: «Когда стою во мгле, / Душе покоя нет, – / И омуты страшней, / И резче дух болотный, / Миры глядят с небес, / Свой излучая свет, / Свой открывая лик, / Прекрасный, но холодный» (343–344). Поэт принимает тайну интуицией, душой, но познать ее рассудком не в состоянии: «И гор передо мной / Вдруг возникает цепь, / Как сумрачная цепь / Загадок и вопросов, – / С тревогою в душе, / С раздумьем на лице, / Я чуток, как поэт, / Бессилен, как философ» (344).

Тряпкин, в отличие от Рубцова, безоговорочно признает гармонию земного и небесного – и верит в нее. Его не интересует тайна мироздания, он не думает о ней, и потому она его не пугает. И вообще, космос для него – свой, родной, привычный. Это продолжение его деревенского дома – с балками, яслями, воротами. Избяное пространство расширяется у него до масштабов Вселенной. Его родовое древо велико и могуче: корнями оно уходит в неведанную трясину прошлого, а верхушка его – в космической млечности. И там, наверху, среди звёзд, среди крепких родных ветвей его лирическому герою приятно и нестрашно. Поэтому ничего не стоит вдруг шагнуть – и пойти уже по звёздному небу: «Лес да горы, снег да пропасти отвесные. / Не боюсь тропой рискованной пройти. / Вот ступлю на ту хребтину поднебесную – / И пойду уже по Млечному Пути…». Сразу, «прямо», как к «Богу в рай». И не случайно поэт столь часто употребляет лексему «млечность» и однокоренные с ней. Даже солнце у него светит «в млечности». Восточнославянский полногласный вариант слова «млечный» – молочный. А молочный – значит, родной, родовой, домашний. Только «млеко» и «млечный» – более древнее, а «молоко» и «молочный» – ближе к современности. У Тряпкина мирозданье – живое: в него уходят представители рода: «И сам я и ты через годы, потом, / В живые круги мирозданья войдём». А у Рубцо-

165

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

ва «миры» и их «лики» – мертвые, бездушные, прекрасные и холодные. Причем рубцовские миры – вдали от деревень, над деревнями – звёзды.

Лирическому герою Тряпкина не нужно учиться мудрости у маленьких существ, населяющих природу. Он и «белая бабочка с черненьким носиком», птицы и березы едины в миропонимании. Дикая вика, растущая в поле недалеко от дома, способна отвлечь от дерзких мыслей, уберечь от Космоса, если Космос вдруг все-таки предстанет чужим и зловещим: «И ты пред Космосом безликим / Невольно сердцем предстаёшь, / И за стручком созревшей вики / О чём-то милом запоёшь».

Лирическому же герою Рубцова необходимо учиться – у сельских стариков, у природы и у ее маленьких жителей. «Взглянул на кустик – истину постиг» (281), – делает открытие поэт. Из опасного ночного оцепенения его выводит птичка-коростель, знающая о мировой гармонии гораздо больше, чем обременённый знаниями человек: «Вот коростеля крик / Послышался опять… / Зачем стою во мгле? / Зачем не сплю в постели? / Скорее спать! / Ночами надо спать! / Настойчиво кричат / Об этом коростели» (344). Не смотри, не задавай вопросов, не пробуй постичь то, что тебе не положено, что запрещено силами, тебе неподвластными. Рубцов соглашался с подобными поучениями – и отвергал их. И снова соглашался – в таких стихотворениях, как «Ночь на родине», «Чудный месяц плывет над рекою…», «Осенний этюд», «Звезда полей».

Напрашивается параллель с романом И.С. Шмелева «Пути небесные»: Николая Тряпкина можно сравнить с Даринькой, а Николая Рубцова – с Виктором Вейденгаммером, мучительно искавшим ответы на вечные вопросы, сомневавшимся и в конце концов принявшим Даринькину правду – православную веру и православное миросозерцание.

Но одна тайна всё-таки не может не волновать Николая Тряпкина. Ее он ощущает, в нее пытается проникнуть.

Как и многие художники, Тряпкин тонко чувствовал перемены в природе, и прежде всего зыбкий переход дня в ночь – элегические мгновения, которым уделяли внимание Жуковский, Тургенев, Фет, Тютчев, Полонский, Бунин. В такие мгновения обостряется интуи-

166

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

ция, и совсем ненадолго приоткрывается запредельное – тайна других миров, мироздания, смерти, времени. «Конец ли дня, конец ли мира / – Иль тайна тайн во мне опять» [6, с. 699], – так выражала свое восприятие вечера Анна Ахматова. Столкновение с непонятным вызывает страх и тревогу, смятение в душе. «А было поздно. / В любой воде таился страх, / В любом сарае сенокосном» (181), – признавался Рубцов в «Вечернем происшествии».

К своей тайне Николай Тряпкин обращается в стихотворении «У смеркшего дня, у стихающих кринов». В его сумерках меняется деревенский пейзаж: «запах осенних овинов» становится загадочным, стелется дым, огороды оказываются «в дымном чаду». Поэт чувствует присутствие жуткой сказки, колдовства, «овинных богов», обращается к «заповедным знаньям», «Глубинным книгам»: «И все там космато, в той жаркой берлоге, / А старая ведьма сидит на пороге – / У смеркшего дня. И все там над печкой в старинном порядке: / Заглохли в дыму прокопченные грядки, – / У смеркшего дня». Его «тайна тайн» – это тайна рода, тайна далекого-далекого, древнего, темного – языческого! – родового прошлого. Это тайна пращуров: «А сверху, как пращуров тайная свита, / Уселось верхом головастое жито, – / У смеркшего дня. / Скорей же пристройся на дымном пороге! / Да что же там шепчут овинные боги / У смеркшего дня?!»

Какое место в одухотворенном пространстве деревни занимает собственная физическая жизнь – личное, земное, мгновенное существование? Эта проблема играет немаловажную роль в поэтике творчества Тряпкина и Рубцова.

Оба лирика уделяют внимание важнейшим моментам жизненного пути человека – рождению и смерти. И отношение к этим моментам тоже мировоззренчески предопределено. Вот как воспринимает рождение Рубцов: «О сельские виды! О дивное счастье родиться / В лугах, словно ангел, под куполом светлых небес!» (162). Его колыбель – «святая обитель природы». Подобным образом видит свое появление на свет и Тряпкин, с предсказуемой разницей, что счастливое рождение – недалеко от родного дома, от «отчего дола», «над дедовским ручьем»: «А мне легко, легко до слез, / А мне так радостно до боли, / Что я рожден, как тот овес, / Дышать дымком

167

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

родного поля!» Эта радость рождения возвращается, когда в родных краях, «прямо наяву» предстает прошлое: «И вспомнишь давние метели / И ту весеннюю траву. / И скрип забытой колыбели / Услышишь прямо наяву».

На свое младенчество лирический герой Тряпкина и смотрит по-младенчески – как на гармонию между беспредельно большим и малым. И малое, конечно, в центре, под защитой большого: «И дремал я в качалке земной / У подножий всего мирозданья». Его младенчество – в земной колыбели, под огромным родовым древом, разросшимся до бесконечности Вселенной.

Чистый, цельный, младенческий взгляд на мир Тряпкин пронес через все творчество. Во многих стихотворениях он сравнивает себя с ребенком. Ему дорого его детское мировосприятие, он старается его уберечь, но и в этом ему помогают его корни, милость его рода: «А в полях мне все слышится звон жаворонка, / И гляжу я на землю глазами ребенка. / О, страна моих предков! Земля дорогая! / Это что же? За что же мне милость такая?»

В отличие от Тряпкина, жизненный путь Рубцова, как отдельной человеческой индивидуальности, противоречив и неровен. Его лирический герой не может ощущать ребенком себя, но он умеет видеть младенческую чистоту окружающего его мира. «Звенит смеётся, как младенец, / И смотрит солнышку вослед, / И меж домов, берёз, поленниц / Горит, струясь, небесный свет!» (290) – так пишет он о природе. «Как над заплаканным младенцем» играет с природой радуга.

Соглашаясь с непреложным законом жизни и смерти, поэт умиляется перед мудрым, детским неведением маленькой девочки, играющей на сельском кладбище: «Не любуйся этим пышным садом, / Но прими душой, как благодать, / Что такую крошку видишь рядом, / Что под самым грустным нашим взглядом / Все равно ей весело играть!» (265).

А иногда он начинает чувствовать душу в ее истинной богочеловеческой, младенческой сущности – как принадлежащую Богу, как освободившуюся от временных физических оболочек, как вечную: «Душа свои не помнит годы, / Так по-младенчески чиста, / Как говорящие уста / Нас окружающей природы…» (180).

168

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

В то же время, наряду со стихотворениями, пронизанными светлым ощущением соборности, единения с тысячами пилигримов из разных эпох, у Рубцова есть стихи, обозначающие конец его физической жизни как трагическую остановку, душевный разлад, одиночество: «Я повода оставил. / Смотрю другим вослед. / Сам ехал бы и правил, / Да мне дороги нет» (365). В отличие от Тряпкина, собственная смерть в таких стихотворениях воспринимается как исключение из народной общности, как уход из обретенного, святого, сакрального, вневременного мира деревни. Одно дело – стихотворение «Плыть, плыть…», другое дело вот эти строки: «Отложу свою скудную пищу / И отправлюсь на вечный покой. / Пусть меня ещё любят и ищут / Над моей одинокой рекой. / Пусть ещё всевозможное благо / Обещают на той стороне. / Не купить мне избу над оврагом / И цветы не выращивать мне» (172). В этих стихах лирический герой Рубцова не похож на своих же ролевых героев – молчаливых, как будто утративших речь стариков «по селам», странников, высветляющих душу в дорожных тяготах и лишениях: «Идёт старик в простой одежде, / Один идёт, издалека. / Не греет солнышко, как прежде, / Шумит осенняя река» (278). Эти радующиеся, не ропщущие, умеющие смирять свои страсти старики для Николая Рубцова скорее идеал, чем тождество поэту: «Глядит глазами голубыми, / Несёт котомку на горбу, / Словами тихими, скупыми / Благодарит свою судьбу» (279). Как и лирический герой Тряпкина, они смотрят на мир «глазами ребенка» – «голубыми глазами вечности»: «Глядел он ласково и долго / На все, что встретится ему, / Глядел на птиц, глядел на ёлку… / Наверно, трудно одному» (278). И сходство здесь налицо: Николай Тряпкин как раз и отождествляет свою земную жизнь с путешествием подобного, православно мыслящего странника, мудро и с благодарностью признающего законы жизни и смерти. В отличие от Рубцова, он не ощущает себя ни выбитым, ни отставшим, ни выброшенным на обочину: «Погулял с котомочкой немного, / Подремал в лесу у шалаша. / А теперь в последнюю дорогу / Дай нам Бог собраться неспеша».

Семантически значимо, что в этих стихотворениях-предчув- ствиях собственной смерти Рубцов употребляет личное местоимение в единственном числе, а Тряпкин – во множественном:

169

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

«…МЕНЯ …любят и ищут …не выращивать МНЕ…» (Рубцов) – «…дай НАМ…» (Тряпкин).

Деревня невозможна без «братьев наших меньших». Звери и птицы не единожды становятся героями произведений как Н. Рубцова, так и Н. Тряпкина. Однако и здесь не может не сказаться разница в мироощущении поэтов.

Тряпкин уделяет внимание преимущественно домашним животным. Это кот, собака, конь. Они конкретны; как и люди, они обладают индивидуальными чертами характера. Они тоже родственники, тоже родня, тоже часть неумирающего родового древа. Они любимы своими хозяевами и верны им, поэтому разрыв связи между людьми и животными воспринимается как нарушение родового равновесия. В пронзительном стихотворении «Песнь о лучшей собаке», когда семья не по своей воле уезжает из родной избы в барак, преданный пёс не может смириться с разлукой и в отчаянии все бежит и бежит за машиной: «А собака всё мчалась, визжа и крутясь под ногами, / И пронзали меня эти вопли, как спицы, насквозь: / Это сердце моё по-собачьи визжало за нами… / Это детство моё, как собака, за мною гналось…» Переживание взаимно: ребенок, будущий поэт, получил тогда, может быть, первую психологическую травму. Любовь к лучшей псине он пронес через всю жизнь: «Ах ты, псина моя! Ты послушай, как стонут кукушки! / Пронесутся года и такой прошумит тарарам! / И никто здесь не вспомнит о той ли смешной деревушке, / Где мы вместе с тобой кувыркались по вешним цветам». Наравне с дедами и внуками собака вошла в древний род: «Пронесутся года – и взойдут здесь вселенские маки, / И сгорят наши кости в горниле закатов иных… / А уж если ко мне и приткнутся другие собаки, / Я припомню тебя – и для внука спою этот стих».

Вместе с людьми живёт и исполняет свои обязанности конь Гнедко. Они с дедом сроднились, стали одним целым. И вроде бы к смерти коня дед отнёсся так, как принято относиться к смерти животного, – спокойно, с юмором, даже меркантильно. Продал шкуру, выручил деньги, выпил:

Когда мой дед оплакивал коня, Что пал в извозе, Он целый день топтался у плетня В согбенной позе.

170