Наследие Н.И. Тряпкина феноменология творчества. Коллективная монография

Раздел V. Поэт и общество

1997; Старица и Старицкий район: Энциклопедический справочник (составитель – В. Н. Соколова), 2001; Шитков А. В. Николай Иванович Тряпкин (1918-1999) 90 лет со дня рождения // Тверские памятные даты на 2008 год).

Советские критики и писатели, оценивая творчество Тряпкина, признавали, что Н.И. Тряпкин – «крупное литературное явление» и отмечали наличие в его произведениях «яркого таланта»: «Николай Тряпкин – истинный поэт, он же и певец для своих стихов. Читаешь его и подумаешь иной раз: неуместны-де повторенья чрезмерные отдельных строк. А споет их Тряпкин – окажется все к месту» – считает А. Старостин [18, с. 137]; «Трудно отыскать из живущих ныне поэтов, кто так свободно, вольно владел поэтическим творчеством и одновременно был столь органически укоренен в народных истоках <…> Кому как, а мне по душе песенная и музыкальная поэзия Николая Тряпкина, <…> стремление «рассказать, что отовсюду на меня веселость веет, что не знаю сам, что буду петь, – но только песня зреет». Такое созревание и рождает удивительную чуткость Тряпкина к равновесию, ощущение в его стихах ликующего полета» – отмечает Б. Волков [8, с. 24]; «Когда новейшие критики говорят о кризисе в русской поэзии, хочется с ними поспорить. И основанием для возражений может служить <…> присутствие в нашем литературном сознании и бытии, в самом воздухе современной поэзии таких ориентиров, таких ценностей, которые уже стали бесспорным и вместе с тем фактически принадлежат нашей эпохе, задавая высочайшую планку требований к мастерству поэта. Тверь всегда «поставляла» великой русской литературе крупных, значимых художников слова. <…> Николай Иванович Тряпкин – выдающийся русский поэт XX века – <…> успел осмыслить и воплотить в слове все важнейшие явления и вехи истории России XX столетия <…> Уровень мышления Николая Тряпкина позволил ему связать тверскую землю со всей Россией, всем миром, даже Вселенной» – пишет С. Николаева [27, с. 329].

В критике обсуждался широкий круг проблем, связанных с творчеством Тряпкина: развитие народно-песенных и реалистических традиций, библейские мотивы; анализировались жанровые особенности исторического повествования, мастерство поэта, структурное своеобразие его произведений, связь произведений

231

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

с историко-литературным контекстом. Не прошли незамеченными и последние стихотворения поэта: «Не жалею, друзья, что пора умирать» (1993), «Давайте споем» (1993), «Песнь о великом походе» (1993), «Послание Марку Соболю» (1993), «Послание другу» (1993), «Стихи о Павле Антокольском» (1994), «Вербная песня» (1994), «Развалилась моя вселенная» (1994), «Когда-то там, в лесах Устюги» (1995), «За фольклором, за фольклором» (1995), «Горе старого Лира» (1995), «Ни голынинского Пострелкина» (1995), «Поземка» (1995).

Как отмечает Б. Ф. Егоров, к настоящему времени появилось немало ценных трудов о национальном своеобразии русской литературы [12]. К таким работам относятся исследования В. Кожинова и С. Куняева, которые дали наиболее объективную оценку творчеству поэта, выявили динамику развития творчества Тряпкина. Одним из оснований анализа их литературно-критических публикаций о лирике поэта лежит всестороннее, многоплановое понимание поэтического текста.

Собственную манеру повествования В. Кожинов как бы подключал к стилю писателя, творчеству или индивидуальности которого посвящены его работы [14; 15; 17]. Эта особенность явилась органичным следствием его убеждения в том, что произведение искусства можно рассматривать только становясь на точку зрения самого автора. По мысли критика, «Николай Тряпкин – просто поэт в самом полном и глубоком значении этого слова, поэт самобытный, поэт, как говаривали в старину, «божьей милостью» [14, с. 298]. Критик обращает внимание на классические традиции в творчестве Тряпкина, способствовавшие сохранению преемственности и целостности русской литературы (Пушкин, Некрасов, Блок, Заболоцкий). Яркие примеры из поэтических текстов Тряпкина помогают критику легче перейти к анализу творчества художника в целом. Такой прием, когда образы понятны не только автору статьи, но и читателю, позволяет сблизить автора и адресата, установить контакт между двумя сознаниями и сделать возможным их диалог как двух равноправных собеседников:

Где там ели проскрипели? Чей там шепот, чей там крик? Разгадать бы травный шелест, Положить на свой язык!

232

Раздел V. Поэт и общество

Чтобы, властный и свободный, Побеждая темный прах, Знал я тайны первородной Детский запах на губах.

«Поэзия предстает здесь не как упорное сотворение новой красоты, но как откровение, как разгадка «тайны». Этот путь <…> связан с гораздо большим риском, чем последовательное, медленное созидание произведения. И в самом деле: во многих стихах Николая Тряпкина «откровение» не свершилось. Но тем радостнее его поэтические победы» [14, с. 300]. Так В. Кожинов не доказывает, а стремился угадать внутренний смысл произведения, интуитивно воссоздать целостный образ художника.

Статьи С. Куняева характеризуются обилием развернутых цитат, отсутствием мелочного комментирования; критик создает общий эмоциональный настрой, позволяющий наиболее полно воспринять поэзию Тряпкина, исходя из ее природы. Использование цитат в работах Куняева многофункционально. Цитирование может быть связано с самой концепцией анализа (например, в статье «Мои волшебные сказанья», 1982). В то же время нередко цитата становилась ключом ко всему творчеству поэта («Мой неизбывный Вертоград…», 2008). Куняев бережно относится к цитируемому тексту, что выражается и в стремлении дать читателю возможность испытать воздействие произведения в целом, и в корректности отбора цитат, и в желании не «заслонять» текст своим комментированием и истолкованием,

апобуждать к активности читательское эстетическое чувство.

Взначительной части своих статей критик органически включает стихотворную цитату в авторский текст как продолжение своей мысли: «Поэт пристально вглядывается в туманные дали, чтобы разглядеть судьбы человечества, его взгляд зорок, трезв, строг. <…> Перед его глазами встает огневой смерч, мировой буран, пронесшийся по земле грядущий мировой катаклизм»:

Ивеликое пламя над миром прошло,

Аверней пронеслось!

Иот прежних лесов только птичье крыло

Сохранить удалось

И хранится оно в золотом терему Да под вечным стеклом.

233

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Аземля запропала в кромешном дыму –

Исебя не найдем…[21, с. 190].

Частое употребление в статьях местоимения «мы», его формы «нами», глагольных форм 2 лица множественного числа («как удалось Тряпкину повенчать в своей душе ощущение единства и разлада – не будем гадать») указывает на обобщенность образа критика, сопричастность его читателю, общность их интересов и одновременно объективность высказываемых идей.

Нередко критик заканчивает свою статью стихами автора, о творчестве которого идет речь:

Завещаю кус простого хлеба И в ночи горящий Водолей. Поклоняюсь вам, земля и небо,

За весенний клёкот лебедей [20, с. 6].

Можно сказать, что в данном случае критик доверяет автору закончить статью вместо себя.

Весь масштаб литературно-критического творчества С. Куняева по достоинству оценил Ю. Павлов в своем исследовании «Критика XX–XXI веков: Литературные портреты, статьи, рецензии» (2010): открытие имён Павла Васильева, Алексея Ганина, Пимена Карпова, Василия Наседкина, максимально приближенная к реальности история жизни и смерти С. Есенина, точные оценки творчества Н. Тряпкина, В. Крупина, Л. Бородина, В. Галактионовой, немедленные отклики на явления современности – это и многое другое, выходящее из-под пера Сергея Куняева, вместили страницы «Нашего современника» и других изданий – верного служителя отечественной литературы, «русскому делу» с «редкой для нашего времени верой в Слово и Человека» [31]. (В своем исследовании Ю. М. Павлов также рассмотрел деятельность В. Кожинова и В. Бондаренко, посвятивших свою литературную судьбу изучению, уточнению истории русской литературы XX века.)

Творчество Н. И. Тряпкина в контексте традиций русской духовной культуры рассматривались в работах Л. Анненского, С. Куняева, В. Котельникова, В. Бондаренко, В. А. Редькина, С. Ю. Николаевой, А. Василевского. Основной тезис этих обсуждений – введение христианских образов и мотивов в поэтический текст имеет несколько уровней. Помимо прямого использования религиозных мотивов,

234

Раздел V. Поэт и общество

сюжетов, выражающих непосредственно авторскую идею, очень важен уровень, где библейское “слово” становится художественным символом, а содержание произведения, идея автора является в процессе мифологического наполнения текста.

Наиболее полно эта проблема рассмотрена в работах С. Куняева. Критик, проанализировав христианские образы и мотивы в стихотворениях Тряпкина, пришел к выводу о том, что поэт с тревогой вглядывался в грядущее отчизны, видевшееся ему, подобно Христу, распятой на кресте и терпящей поношения от властителей. «Однако торжество тёмной и злой силы не вечно. Нечисть исчезает под лучами Божественного света как дым, не оставляющий следа»:

Пусть же провеет над нами крыло Серафима,

В сердце моём закипит огневая слеза!.. Снится мне Русь под созвездием

Третьего Рима, Верую, пращур, в святые твои образа [20, с. 6].

Мыслями поэта о возрождении России, ее духовно-нравствен- ных ценностей проникнута статья В. А. Редькина «Тверская поэзия на пути к храму» (2013), в которой исследователь пишет, что возрождение духовности – основное направление развития современной тверской поэзии – в творчестве Тряпкина проявилось особенно ярко [35, с. 7].

Своя трактовка «христианской» темы была представлена в работе Бондаренко В. Г. «Николай Тряпкин» (В. Г. Бондаренко Последние годы империи (2005): «Он выглядел явно странным, явно отверженным в грозовые сталинские годы, когда спокойно писал о Христе и о крестной ноше, о Зимогорах и о возрожденных Назаретах, тем самым опровергая все нынешние байки о запретности христианских тем и стародавних преданий»:

Илетят над путями походными Солнцебоги с твоих рукавиц.

Ипроносятся пенсии свободные

Над провалами черных темниц [6, с. 21].

Л. Аннинский, сопоставляя образы Сталина и Христа, отмечает, что только Тряпкин решился примирить Сталина со Христом, коммуниста, под чьим водительством были сметены храмы в эпоху Великого Перелома, дорубаны иконы. Только у Тряпкина хватило

235

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

души вознести неразрешимость в такую высь, где все разрешилось бы само собой [1].

Неоднозначность «религиозных настроений» поэта рассмотрела в своих работах С. Ю. Николаева: у Тряпкина человек идёт дальше в своём дерзком стремлении овладеть миром и посягает уже на «голубицу на звездном дубу // да у Млечной реки», т.е. восстает против Бога, Святого Духа, колеблет мировую ось, мировое древо, и в итоге мир рушится, возникает картина Апокалипсиса, воссозданная во многих стихотворениях Тряпкина:

Дьявол заходит в кабак, Бог восседает за стойкой. Пьют из Большого Ковша,

Спирт не мешая с водою [26, с. 77].

Подобная многозначность трактовок – показатель глубины Тряпкина-поэта, его стихотворений.

Анализ поэтики Космоса в стихотворениях поэта выводит восприятие его художественного наследия на более высокий проблемный уровень: «Для русской критики очень характерна крупномасштабность суждений, идей, идеалов: перспективы развития литературы и жизни мыслились не в рамках малых и автономных коллективов; а в масштабе деятельности целого народа, страны или даже всего мира (если не всей вселенной!)» [12]. Так С. Ю. Николаева, вслед за В. Кожиновым и С. Куняевым, указывающих на значительность «космических» стихотворений Тряпкина, отмечает, что наиболее частотным «космическим» образом в лирике Тряпкина является образ Млечного пути. Образ широко и разнообразно варьируется (Млечный путь, Млечная корона, Млечная река и др.). Указанные ключевые мотивы обладают выразительностью в силу эффекта системы, эффекта множества. Это репрезентация всей поэтической системы поэта [26, с. 75].

Пройдёт не так уж много времени, и В. Бондаренко произнесёт страшную фразу о восприятии Тряпкина на протяжении нескольких десятилетий – «отверженный поэт». В своих исследованиях «Отверженный поэт» (2002), «Последние годы империи» (2005) и др., размышляя о жизни и творчестве поэта, автор-критик не боится представить на суд читателя свои мысли (он нередко использует местоимение «я», что говорит о ярко выраженном авторском,

236

Раздел V. Поэт и общество

личностном подходе). Он поднимает читателя до возможности воспринять чужую эстетическую позицию как свою. Свободный диалог с читателем предопределяет внешнюю мозаичность его размышлений, включающих в себя многократное цитирование, передачу своих впечатлений о человеке: «Я познакомился с Николаев Ивановичем Тряпкиным еще в студенческие годы, в знаменитом в литературной среде тех лет общежитии Литературного института. Помню, я был там с компанией левых авангардных поэтов и критиков. Пили, гуляли и вдруг услышали где-то в соседней комнате завораживающее пение каких-то неведомых нам и непривычных для нашего уха стихов. Заглянули. Там жил мой однокурсник, талантливый поэт Игорь Крохин из Мценска <…> И у него сидел на кровати и напевно читал стихи про возвращение Стеньки Разина

и«Летела гагара», про забытые песни старины и стихи о Гришке Отрепьеве, о пролетариях всех стран <…> тоже слегка хмельной Николай Тряпкин <…> Это была хмельная ночь вольной хмельной поэзии Николая Тряпкина. Меня еще тогда поразило иное, чисто народное, а может, староверческое сострадательное отношение к Гришке Отрепьеву. И была в нем какая-то гордость за Отрепьева: мол, вот, наш, из самых низов, а в цари выбился, прямо как в русской сказке» [6, с. 36]. Доверительная атмосфера, легкое общение с читателем делает статью Бондаренко понятной, легкой для восприятия. Он своей статьей-монологом всегда настроен на диалог с читателем и анализируемыми произведениями: «И летят над путями походными» (1944), «Старый погост» (1945), «Пижма» (1947), «Гдето есть космодромы» (1966), «Стихи о Николае Тряпкине» (1973) и др. Исследователь стремиться «дать цельный лик художника», глубоко проникнув в его мир, изучив исторические условия и бытовую обстановку, в которых он работал.

Общим «сюжетным» местом в работах о Тряпкине, опубликованных В. Бондаренко, становится введение информации о драматическом прошлом писателя: «Поэт переживал свою семейную драму

ине получал помощи ниоткуда. Последние годы жизни он вообще жил почти как бомж. Уйдя почти по-толстовски из своего дома, почувствовав отторжение новой родни, он с все тем же неукрощенным кержатским духом подолгу скитался по чужим домам» [5; 6].

237

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Тряпкин в интерпретации критика предстает человеком, гонимым властью, но не потерявшим веру в жизнь, не отрекшимся от «нормальной жизни. Поэтому еще один повторяющийся элемент сюжета – описание жизни как борьбы, сопротивления (стихотворения «Заклятье», «Не жалею, друзья, что пора умирать», «Давайте споем»). В описании сопротивления/борьбы реализуется «героический» компонент. Борьба с «врагом» в стихотворениях поэта – это, прежде всего, борьба нравственная, борьба идей, но в своей непримиримости и ожесточенности она не уступает «настоящей»:

Не сумела злая тля меня сожрать, Не погиб я в этой гнусной яме.

А теперь бы – только строчку дописать… Боже мой! Не расставайся с нами.

И в жизни скудно й сей Случаются просветы. Средь горелых пней

Рождаются поэты [38, с. 101].

В.Бондаренко «разоблачает» интеллигентов-либералов, шестидесятников (Е.Евтушенко, А. Межирова), нападает на миф о друзьях писателя, приводит факты предательства, лицемерия, называет имена. Далее ему необходимо заместить ложное окружение «своим», и он включает в статью имена «своих» литературных и общественных деятелей, с которыми Тряпкин был знаком и которые так или иначе ему помогли (П. Антокольский В. Кожинов, М. Соболь, А. Проханов, Ю. Кузнецов). В «чужом» пространстве образ Тряпкина «освящен» символической «оппозиционностью» писателя. Включая промежуточные понятия в оппозиции «народный – ненародный», «православный – неверующий», критик снимает бинарность и создает своеобразный канал, связывающий противоположности. Эта тенденция проявляется мировоззренчески в уходе Бондаренко от крайних патриотических течений и стремлении найти срединный путь. Срединным путем (промежуточным каналом) становится «третий лик» русского патриотизма, «растекающийся во все стороны, поражающий своей эклектичностью, но живой и продолжающийся», приспосабливающийся «к своему меняющемуся народу» [10, с. 51].

Как отмечает Ю.А. Говорухина в статье «Власть, запреты, нарушения без наказания в современной литературно критике» (2013)

238

Раздел V. Поэт и общество

в уходе от крайних патриотических течений проявляется важная мировоззренческая и гносеологическая черта Бондаренко-крити- ка второй половины 1990-х–2000-х годов: избегание догматичных, «завершенных» концепций, имеющее характер не резкой оппозиции (которая неизбежно привела бы к другой спрямленной крайности), а компромисса, который обеспечивает широту критического ракурса и гибкость интерпретационной стратегии. Понятия «народный» и «русский» в статьях критика предполагают следующие традиционные для патриотического дискурса смыслы: духовное родство с русской природой, землей, любовь к русскому языку в его естественном, простонародном звучании, причастность героической русской истории, проживание на территории России, этническая чистота, проявление типичных черт русского национального характера, соотнесенность частного бытия с судьбой народа. Истинно русский язык в литературе, в представлении Бондаренко, – это язык, лишенный экспериментаторства, искусственности, утонченности, простонародный. Таким языком пишут Е. Носов, В. Шукшин, О. Фокина,

Н.Тряпкин, Г. Горбовский, В. Распутин и др. – истинно народные, в иерархии Бондаренко, писатели [10, с. 59].

Борьба мнений критиков и литературоведов развернулась вокруг проблемы близости художественной системы Н. Тряпкина с идейно-нравственными ориентирами поэзии Н.Клюева и Н.Рубцова. Поэт В.А. Соколов (1908–1991) в своих воспоминаниях о

Н.Клюеве пишет о том, что о значении творчества Клюева в истории русской поэзии обстоятельно писали В.Дементьев, С. Куняев, Н.Тряпкин, «коим дорого несуетное, самоцветное, поэтическое слово» [36, с. 14]. С. Куняев называет Тряпкина наследником Николая Клюева, в стихотворении «Предание» (1973), посвященном памяти поэта – «Аввакума двадцатого столетья», Тряпкин делает акцент на органичной связи поэтического слова с природой, с матерью сырой землёй, опосредованно подчёркивая наиболее отличительную черту собственного творчества [20, с. 4]:

Пускай придут – и вспомнить, и почтить, И зачерпнуть из древлего колодца… Мы так его стараемся забыть –

И все-таки забыть не удается [39, с. 285 ].

239

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

Не случайно, как отмечает В. Дементьев в своей работе «Оловецкий ведун. Житие Николая Клюева» (2005), Тряпкин – один из немногих современных поэтов, которым довелось увидеть родной дом в поэта в Олонецкой губернии [11]. В. Котельников считает, что у Клюева Тряпкин «учился видеть коренную северную Русь» (1973). В стихотворении Тряпкина «Пижма» (1946), по мысли исследователя, нетрудно обнаружить переклички со стихотворением Н.Клюева «Печные прибои пьянящи и гулки» (1916) [18, с. 142].

Мысль о том, что лирика Н. Тряпкина испытала бесспорное влияние поэзии Н. Клюева, была поставлена под сомнение В. Бараковым, который назвал влияние Клюева на творчество поэта «литературоведческим штампом и одновременно мифом» (В. Бараков «Почвенное» направление в русской поэзии второй половины XX века: типология и эволюция (2004), «Слова пределу нет» (2005), «Современная русская поэзия: патриотический дискурс: избранные статьи» (2012). Исследователь, подробно изучив историю вопроса, которая берет свое начало в работах С. Куняева «Жизнь – океан многозвонный» (1984) и В. Дементьева «Исповедь земли» (1984), утверждает, что в большинстве исследований, затрагивающих эту проблему, нет никаких фактических или аналитических доказательств, подтверждающих мысль о влиянии. В. Бараков, оттолкнувшись от положения П. Выходцева (Н.Клюев – крупный мастер стиха, и умение молодого Тряпкина опереться на лучшие стороны его поэзии, но более интенсивно Тряпкин учился у других советских поэтов – С. Есенина, А. Прокофьева, А. Твардовского, «Земля и люди», 1984) и Е. Лебедева («Несмотря на совпадение тем, несмотря на собственное преклонение перед Клюевым, Н. Тряпкин не похож на него в главном. Клюев с самого начала ощутил себя носителем и проповедником истины. Н. Тряпкин искал ее «след неповторимый» [22, с. 5]), считает, что у поэта нет клюевского идейно-тематическо- го богатства, отсутствует религиозно-философская глубина, нет многоцветного клюевского языка, обилия бытовых деталей, кроме староверческой экзотики. Подводя итог дискуссионной ситуации, можно отметить, что наличие традиций Клюева в творчества Тряпкина в литературоведении более детальных и основательных доказательств.

240