Наследие Н.И. Тряпкина феноменология творчества. Коллективная монография

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

Вдеревенском доме, в крестьянской семье царил лад и порядок,

укаждого были свои обязанности и свои дела: «Из проструганной кухни передняя шла половина, / Где кроили и шили, а дед забавлялся со мной». Основой же этого ладного образа жизни был труд: «Сам глава был столяр и с весны уходил на подряды. / Значит, править хозяйством семья оставалась втроём. / А ведь были – крестьяне. И все наши копны и гряды / Не давали нам скидок в положенном круге своем». Мерилом же крестьянской жизни были высокие незыблемые нравственные принципы: не рваться в города, не жить за счёт государства, запастись куском для нищих и странников. И: «Никаких орденов. Ни похвал, ни речей, ни медалей».

Вэтот одухотворенный деревенский мир поэт пока ещё не пускал разногласий и переживаний, с какими всё-таки он сталкивался в детстве и отрочестве. О том, как отец рушил храм, он напишет в восьмидесятые годы – когда рушиться будет страна: «Но пришли времена, и замолкли здесь медные гулы, / И поднялся над ним растревоженный галочий хор. / И свернули ему динамитом кирпичные скулы, / И сорвали с него золотой поднебесный убор».

Границы между живыми и ушедшими в поэзии Тряпкина стёрты, в единении с каждым малым звеном его рода нет препятствий. Умершие – живы: лирический герой ощущает обратную связь – их присутствие, их участие в своей судьбе, их защиту и помощь: «А ты теперь – в далёком далеке, дедок Микула! / И снова скачешь на своем Гнедке / Во дни загула». И то, что происходит в вечности, на «вышних» дорогах, не менее слышимо и не менее зримо и выпукло, чем происходило в земной жизни: «И уж не ты ли с вышних тех дорог, / Да в час грозовый, / Да в той телеге шпаришь, как пророк, / Илюха новый?!». Такое, православное восприятие своего рода – как поправшего смерть, цельного, бесконечного и вечного – характерно для поэтического мировидения Николая Тряпкина.

А Рубцов так и не обрёл чувства собственного родового древа. Своих родных он называет редко: это отец, мать, брат. Автобиографические моменты, тоже не частые, носят драматический характер: «Мать умерла. / Отец ушел на фронт. / Соседка злая / Не дает проходу. / Я смутно помню / Утро похорон / И за окошком / Скудную природу» (281). Показательно, что у Тряпкина даже в стихотворениях

151

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

о войне сохраняется атмосфера родовой гармонии, в них нет даже намека ни на разрыв, ни на трещину. Например, в конце стихотворения «Зимний вечер» возобладает настроение покоя. Тряпкин фиксирует счастливый момент: когда семья получает долгожданный «конверт с военным штампом», когда унимается «боль почти восьми недель», когда наступает мирная, безмятежная тишина, а война перестает пугать своим сиротством: «И, вея щелоком и высушенной рожью, / Притихла горенка, улыбчиво-тепла». Мать, вместо колыбельной, поет сыну «заветные слова» из фронтового письма – и семейные узы восстанавливаются, а ребенок засыпает: «И будто наяву теплом отцовской ласки / Ребенка обдало. Он перестал кричать. / И продолжает кот свои ночные сказки, / И тихо дремлет над колыбкой мать».

Во всей лирике Рубцова лексема «мать» и однокоренные с ней встречаются только шесть раз. Из них лишь в четырех случаях поэт говорит о своей, родной матери, но и эти упоминания – о смерти, например: «Нес я за гробом матери / Аленький свой цветок» (249).

Потому и кладбище – обязательная составляющая мира деревни – предстает в его творчестве крайне противоречиво. Не зовут его лирического героя ни «отеческие гробы», ни «родное пепелище», потому что ничего этого не случилось в жизни. Ни поэту, ни его роду, ни его самому близкому человеку на кладбище нет приюта, нет упокоения. Вспомним хотя бы предсмертные рубцовские строки: «А весною ужас будет полный: / На погост речные хлынут волны! / Из моей затопленной могилы / Гроб всплывет, забытый и унылый. / Разобьется с треском, и в потемки / Уплывут ужасные обломки…» (365). Тревожен и беспокоен образ матери, возникший в ночном видении в бурю: «Кто там стучит? / Уйдите прочь! / Я завтра жду гостей заветных… / А может, мама? / Может, ночь – / Ночные ветры?» (176). Могила матери неприкаянна, «где-то» недостижимо далеко, за вьюгой, за снегами, за километрами: «И где-то есть во мгле снегов / Могила мамы…» (176).

Нет сомнений, что стихотворение «Тихая моя родина» – о трепетной любви поэта к родному краю, о переменах, неизбежно ведущих к гибели деревни. Но ведь его повествовательный аспект, его мини-сюжет сводится к тому, что лирический герой, в данном

152

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

случае совпадающий с самим поэтом, не может найти могилу матери: «Где тут погост? Вы не видели? Сам я найти не могу…» (170). Казалось бы, причина названа объективная, не зависящая от сына: могила «на том берегу», потому что «…Между речными изгибами / Вырыли люди канал…» (170). Однако в общем контексте творчества Рубцова это «найти не могу» воспринимается как обозначение обрыва родовой связи, исчезновения взаимоощущения матери

исына.

Встихотворениях, где лирический герой достигает элегической гармонии и душевного равновесия, где кладбище воспринимается как место святое, хранящее корни не родовые, а народные, дорогими становятся могилы безвестные и безымянные: «И неизвестная могила / Под небеса уносит ум. / А там – полночные светила / Наводят много-много дум…» (292). Именно около этих могил «светлый покой» посещает душу.

Может показаться неожиданным, что в лирике Тряпкина, столь уважающего свой род, почти нет описания родных могил. Эта особенность не случайна. Она исходит из ощущения поэтом причастности к непрерывному течению своего древнего неумирающего рода, из его убеждения, что «…гибели нету, а смерть – пустяки!». После физической смерти его родные – а потом и он сам – никуда не уйдут. Они сольются с окружающей его деревенский дом красотой, превратятся в «работу цветов и земли», в «песенку пчел»: «Пошли снеготалы – и снова пойдут, / И предки мои – обязательно тут». Поэтому погост не значим в художественной концепции Тряпкина – ведь чтобы процветало родовое древо, могилы не нужны. И не так уж важно знать место захоронения человека, главное, что он здесь, рядом, что его любят, что ощущают его присутствие. Такова незримая жизнь счетовода Степана, который олицетворял эпоху и «во всем был бог», голос которого гремел, «как труба», на собраньях и пирушках. Он пропал без вести на войне, и никто не знает, «под каким ракитовым кустом» затерялась его могилка. Но Стенька не умер, его помнят, «поют», он «забубенный сказ деревни». Он «из грома и огня» ещё возникнет «в гусельном разгоне».

А вот безвестные могилы не воссоединяют лирического героя Тряпкина с народом. Чужие, они вызывают страх и тоску, наводят

153

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

на мысли о пустоте и забвении – и разрушают привычную для поэта уверенность в мировой гармонии: «И только слышишь – скрипнул коростель, / Да чуешь гул со сводов мирозданья… / И вот – стучит бессменная капель: / Ни имени, ни отчества, ни званья». Человек безродный, без эха и без отклика, в восприятии лирического героя Тряпкина исчезает навсегда.

Стремление человека к нравственному совершенствованию – доказательство, которое выдвинул Кант в подтверждение бытия Божия – является непременной основой и условием творческой эволюции любого истинного художника. У Тряпкина и у Рубцова это поэтическое стремление проявляется по-разному. Тряпкин был призван оберегать миропорядок, признание и понимание которого было дано ему от природы, Рубцов же к этому пониманию шел. Поэтому движение физическое, путешествие по Вологодчине, странничество – это развернутая метафора, выражающая его духовный, нравственный и эстетический путь: «Топ да топ от кустика до кустика – / Неплохая в жизни полоса. / Пролегла дороженька до Устюга / Через город Тотьму и леса» (346).

Лирический герой Тряпкина чаще статичен в смысле физическом, он чаще дома, «у камелька», он крепко врос в домашнюю стабильность: «И не ищу, и не жалею… / На землю новый сыплет снег. / Рублю дрова и хату грею – / Уже поживший человек».

Эту мировоззренческую разницу – тягу к движению у Рубцова и, наоборот, тяготение к прочности, к статичности у Тряпкина – можно проследить, даже если сравнить «непрограммные» произведения поэтов: шутки, миниатюры, экспромты. Вот, например, стихотворение Рубцова «Экспромт»:

Я уплыву на пароходе, Потом поеду на подводе, Потом еще на чем-то вроде, Потом верхом, потом пешком

Пройду по волоку с мешком — И буду жить в своем народе! (31)

Такие стихи действительно создаются «в порыве», без претензий, не на века, и авторы обычно их не выделяют. Но часто случается так, что в подобных миниатюрах выражается главная особенность творчества художника. Если учесть контекст всей лирики

154

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

поэта, то движение буквальное, физическое (на пароходе, на подводе, верхом, пешком…) здесь будет восприниматься как долгий путь души, конечной точкой которого является обретение духовной общности с народом. Фразу «буду жить в своем народе» можно понять двояко: сольюсь с народом, стану его частью, проникнусь его мировоззрением и реализую свой талант; или «буду жить» – то есть буду известен, буду славен в народе, буду признан им. И то, и другое верно. Скорее всего, Рубцов имел в виду второе, но, как всегда бывает у настоящих мастеров, подтекст появился сам собой, как бы всплыл из освободившегося подсознания и выдал самую суть его поэзии.

У Тряпкина есть похожая шутка, перепев Некрасова, где тоже говорится о поэте, о даре от Бога, о признании, о долге – выражается пастернаковское «у вечности в долгу». Но она, естественно, не фиксирует движения и пути долгого и трудного: «Не бездарна та планета, / Не погиб ещё тот край, / Если сделался поэтом / Даже Тряпкин Николай». И примечательно, что и этот почти легкомысленный экспромт тоже концептуален. Ведь одно дело пройти с мешком по волоку, другое дело – к Богу на чай, в гости. Теплый, согретый корешок – и к Богу. А Бог – как добрый древний родственник, как пращур. К нему и обращается поэт… нет, не фамильярно, но по-домашнему, как к своему, как бы заранее зная, что Бог не только простит и примет, но и побаловать сможет: караваем угостит… И авторский юмор поймет: «Даже Тряпкин Николай / Ходит к Богу прямо в рай. / А Господь ему за это / Отпускает каравай». И пригрозит по-родственному – пиши хорошие стихи и слушайся: «А не сделаешь такого, / Я скажу, мол, „Ах ты, вошь!“ / И к Сергею Михалкову / В домработники пойдешь».

В лирике Тряпкина центром деревни как одухотворенного пространства становится родной дом – в поэзии Рубцова таковой категорией является дорога. И если говорить об общности коцептосферы поэтического творчества обоих художников, то дом и дорога здесь равноценные, соотносимые друг с другом понятия. У Тряпкина свет и святость разливаются от родного очага, от деревенской избы-храма – «дома отцов». Отсюда же, «от сердца», распространяется и песня – по Двине и Заволочью, по Вычегде и Онеге. Песня,

155

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

которая в родных «пенатах» скрепляла поколения: «Принесли вот так – по вольной воле… / Да святятся снова те края! / И пускай на весельном приколе / Запоёт вся Ладога моя». Его изба подобна рубцовским элегическим символам вечности: меняется все – и не только на Земле, но и во Вселенной, а дедов порог по-прежнему недвижим, покоен и неизменен: «А Земля проносилась во все свои сны и печали / И во всё голошенье людских и звериных берлог. /

Игеройские мифы, как полог, меня накрывали, / И вселенская пыль оседала на дедов порог».

УРубцова же «под куполом светлых небес» находится не отдельная деревенская изба, а местность, сам край, «смиренный и родной». Через этот край пролегают старые дороги, странствуя по которым, поэт приобщается к «миру чудес», «красоте и святости»: «И холодно так, и чисто, / И светлый канал волнист, / И с дерева с лёгким свистом / Слетает прохладный лист» (168). Рубцовская деревня как одухотворенное пространство – это прежде всего встреченные по дороге «древние» виды: «Деревни, избы по буграм / И, отраженный глубиной, как сон столетий, Божий храм» (249).

Похожее освящение в дороге можно, конечно, наблюдать и у Тряпкина: «И возьму я посох свой дорожный, / И пойду весною в те концы. / И пускай с красою непреложной / Подступают к сердцу городцы». Но тут путешествие только в плане метафорическом – здесь выражение душевного, песенного порыва, а не изображение движения в буквальном смысле: «Изопью воды у тех оконниц, / Чтобы в горле булькал соловей… / Снится Устюг, ласковый Олонец /

Исоцветья рубленых церквей». Сам «дорожный» контекст здесь медитативный, а не повествовательный: «снится», глаголы-сказуемые будущего времени «возьму», «пойду», «изопью».

Непогода – тьма, буря, вьюга – это ситуация, характерная для произведений о деревне. У Рубцова и у Тряпкина есть стихотворения с подобными мотивами, имеющие сходство даже на лексическом уровне. Но эти близкие по тематике и техническому исполнению произведения различны по заключённым в них мыслям, по выражаемым чувствам. Особенно противоположны по тональности их финалы. У Рубцова доминирует тоска по близкой душе, мотив невстречи и расставания: «И опять по дороге лесной, / Там, где свадь-

156

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

бы, бывало, летели, / Неприкаянный, мрачный, ночной, / Я тревожно уйду по метели…» (367). Порог, отделяющий дом, который мог бы стать родным, от ночного ненастья, превращается в многозначный символ: «Поздно ночью откроется дверь. / Невесёлая будет минута. /

Упорога я встану, как зверь, / Захотевший тепла и уюта» (366–367).

УТряпкина, наоборот, когда «дурит метель», герой возвращается в теплый дом, в неодиночество, в счастье: «Гуляет ветер, швыряет ветер / Обрывки хвой. / А мы смеемся, а мы как дети, / А мы с тобой».

Идаже если у Рубцова и побеждают оптимистические мотивы, то по факту, по ситуации, без друзей и без любимых, человек воспринимается одиноким: «Я не один во всей вселенной: со мною книги, и гармонь, / И друг поэзии нетленной – в печи березовый огонь» (253). Здесь несоизмеримые пространства: вселенная и дом, и поэтому отрицательная частица теряется и не обращает на себя внимание. Поэт и ВСЯ вселенная – это два понятия, которые, соединяясь в одном микротексте, так или иначе, независимо от того, что сказано словами, выдают другой, не названный смысл, другое состояние души, создают настроение одиночества, выросшего до пределов мироздания. И это уже на уровне архетипов.

Мировоззренческие различия порождают ещё одну важную антиномию: родной дом у Тряпкина и бездомность в творчестве Рубцова.

Тряпкин не пускал житейские неурядицы в свой поэтический мир, и дом как символ родства и душевного благополучия стал сквозным символом в его творчестве. Дом – свой, родительский, родовой. У Рубцова – отсутствие дома; или дом чужой, но давший тепло душе: «Ночеваю! Глухим покоем / Сумрак душу врачует мне, / Только маятник с тихим боем / Все качается на стене» (326).

Своего дома как душевного пристанища, как символа прочности Рубцову так и не суждено было обрести. И не случайно избы и деревни, мимо которых и через которые идёт его лирический герой, не конкретны и почти всегда не называются; поэт обозначает их с помощью указательных местоимений, как бы по ходу: «В этой деревне огни не погашены…» (172). В стихотворениях же, где и появляются местоимения, характеризующие первое лицо («в горнице моей», «у нас» и другие), речь идёт о деревенском доме как времен-

157

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

ном пристанище, и ведущие мотивы здесь – непрочности бытия и быстротечности времени: «Красные цветы мои / В садике завяли все. / Лодка на речной мели / Скоро догниет совсем» (191). И ожидаемо, что городская квартира оказалась несовместимой ни с данным от природы талантом, ни с процессом творчества: «Стихи из дома гонят нас, / Как будто вьюга воет, воет / На отопленье паровое, на электричество и газ!» (175).

Но в чужом доме поэт расстается с сиротством. Стихотворение «Русский огонек» фиксирует эти мировоззренческие перемены. В доме незнакомой женщины, на затерявшемся среди лесов и болот хуторке, происходит постижение не только собственного родового сиротства.

Размышляя о множестве «жёлтых снимков на Руси», познавая их «сиротский смысл», поэт осознает сиротство как общенациональную трагедию. Но он тут же становится свидетелем преодоления этой трагедии: одинокая женщина, потерявшая на войне всех своих близких, переживает и молится за всех людей, за всю планету, за «весь этот белый свет»: «Огнем, враждой / Земля полным-полна, / И близких всех душа не позабудет… / – Скажи, родимый, будет ли война? – / И я сказал: – Наверное, не будет. / – Дай Бог, дай Бог… / Ведь всем не угодишь, / А от раздора пользы не прибудет…» (174). Ее материнскую заботу получает и лирический герой: «– Вот печь для вас и теплая одежда…» (163). Семантически значим переход от «вы» к «ты» и ее душевное, родственное обращение: «родимый». Дом этой женщины, с его теплом, печью, уютом, становится родным. Понятно, физическое возвращение сюда вряд ли возможно (этот хуторок по пути, как и все в жизни поэта), но русский огонек превратился в значимую часть одухотворенного богочеловеческого пространства Рубцова. Здесь поэт, ставший сопричастным к любви, боли и тревоге этой женщины – выразительницы русской души, обретает духовно-родственые связи не только с нею, но и со многими-многими осиротевшими русскими матерями. Причем переживания и обретение родства взаимны: диалог, который ложится в основу стихотворения – его зеркальность, его повторяющиеся реплики – передает это взаимоотражение, это душевное единение: «И вдруг опять: / – Не будет, говоришь? / – Нет, – говорю. – наверное, не будет. / – Дай Бог, дай Бог…» (174).

158

Раздел III. Поэзия Тряпкина в литературном контексте

Так в «чужом» доме поэт начинает ощущать себя частью общего, соборного, входит в него: «За все добро расплатимся добром, / За всю любовь расплатимся любовью» (174). Отсюда и обретенное, но уже не уничтожимое на протяжении всего творческого пути ощущение связи – не с родным, а с народным: «С каждой избою и тучею, / С громом, готовым упасть…» (170). Отсюда и осознание себя частью вечного, вневременного, участие в перекличках между живыми и жившими: «Душа, как лист, звенит, перекликаясь, / Со всей звенящей солнечной листвой, / Перекликаясь с теми, кто прошел, / Перекликаясь с теми, кто проходит… / Здесь русский дух в веках произошел…» (256). И здесь же – понимание своей души как листка, как дождевой капли всего сущего, как маленькой частицы русского духа: «Сказать: – Я был в лесу листом! / Сказать: – Я был в лесу дождем! / Поверьте мне: я чист душою…» (287).

У Рубцова и Тряпкина, как и у многих их современников, – обостренное чувство истории. Они опираются на традиции поэзии ХIХ столетия и особенно на традиции серебряного века. Им свойственно ощущение времени как экзистенциального, неоднонаправленного. Обращение к различным историческим пластам характерно для обоих поэтов, и многомерное богочеловеческое пространство деревни способствует этому. Однако путь к историческому прошлому у каждого поэта тоже свой. Лирическому герою Тряпкина эхо минувшего зачастую доносят конкретные следы исторических событий. Это могут быть предметы быта, старая утварь, произведения искусства – словом, то, что создано руками и душой человека. Погружение в прошлое у него осуществляется с помощью приобретенных знаний, поэтических ассоциаций, семейных легенд, собственных воспоминаний и впечатлений: «Это было – как миф. Это было в те самые годы, / Где в земной известняк ударял исполинский таран. / И гудела земля. И гремели вселенские своды. / И старинный паром уходил в Мировой океан». Большое значение здесь имеют эмоциональные потрясения. Будучи ребенком, поэт стал очевидцем трагедии: на его глазах разрушили церковь: «И смотрел я туда, где сновало стрижиное племя, / Залетая под купол, цепляясь за каждый карниз. / И не знал я тогда, что запало горчайшее семя / В это сердце мое, что грустило у сваленных

159

Наследие Н.И. Тряпкина: феноменология творчества

риз». А спустя десятилетия припомнилось все: «…этот храм, и топор, и стрижи», – и погубленная святыня предстала ярко, зримо, в подробностях, в прежней красоте:

Он стоял здесь давно, золотясь в поднебесной прохладе, Посредине села, да у тех ли базарных рядов, Он стоял здесь не хуже, чем главный собор в Цареграде, И держал бы осанку на стогнах любых городов.

Он стоял величаво, ухоженный лептой народной, И, как белый Архангел, вздымался над грешной землей, И зимою и летом, мерцая во мгле непогодной, Он держал свою вахту, как верный собрат-часовой.

А во дни торжества он, как птица, и гордый и вольный,

Ицарил, и парил, не жалея воскрылий своих,

Игремел голосами, и грохал жезлом колокольным,

Ивовсю распускался хвостом перезвонов цветных.

Истоял он, бессменный, у каждой незримой печали,

Илюбые восторги он гласом своим освящал.

Ипод знаком его здесь рождались, любили, хворали,

Ипод знаком его покидали сей грустный причал.

Апотеря стала восприниматься как беда общенародная. Главным хранителем прошлого у Тряпкина, конечно, является

крестьянский дом: «И вся хата в ту зиму была по-иному согрета, / И в промытой светёлке всё было готово к гостям. / И гадали там тётки на всех королей и валетов / И украдкой от деда картошку пекли по ночам». Любовно вспоминая, как изба была устроена, ее интерьер, поэт начинает ощущать своих предков. Голосом прошлого в буквальном смысле в стихотворениях Тряпкина стала песня. Именно песня связывает род воедино и не позволяет ему рассыпаться на отдельные звенья: «Эту песенку / Да воспримет внук / И споет её / У речных излук! / Пусть она сполна / Ему вспомнится, / И заветный сон / Да исполнится».

Рубцовупомогает почувствовать эхо минувшего поэтическая интуиция, свойственная поэтам элегического склада. Например, в стихотворении «Старая дорога» движение по сельской дороге ощущается как движение по вертикали, «по следам давно усопших душ», как постепенное погружение в толщу веков: «Все облака над ней, все облака… / В пыли веков мгновенны и незримы. / Идут по ней, как прежде, пилигримы, / И машет им прощальная рука» (255).

160