Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. Выпуск 6. Сборник научных статей

ДЕПАРТАМЕНТ ОБРАЗОВАНИЯ ГОРОДА МОСКВЫ Государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования города Москвы «Московский городской педагогический университет» (ГБОУ ВПО МГПУ)

Институт гуманитарных наук

Москва и «московский текст» в русской литературе.

Москва в судьбе и творчестве русских писателей

Сборник научных статей

Выпуск 6

Москва

2012

УДК 821.161.1.09’’1917/1991’’ ББК 84.3(2РОС)8-8,4я43

М 82

Печатается по решению Редакционно-издательского совета ГБОУ ВПО МГПУ

Редактор-составитель:

доктор филологических наук, профессор Н.М. Малыгина

Рецензенты:

профессор МГУ им. М.В. Ломоносова, доктор филологических наук Е.И. Орлова,

профессор МГПУ, доктор филологических наук Е.Ю. Геймбух

М82 Москва и «московский текст» в русской литерату-

ре. Москва в судьбе и творчестве русских писателей:

сборник научных статей / Ред.-сост. Н.М. Малыгина. –

Вып. 6. – М.: МГПУ, 2012. – 172 с.

Сборник статей посвящен образу Москвы в творчестве Тургенева, Цветаевой, Булгакова, Платонова, Мариенгофа, Паустовского, Несмелова, Большакова, Буданцева и др., где воссозданы картины московской литературной и театральной жизни.

Рассматриваются творческие биографии поэтов и прозаиков, которые оставили заметный след в культурной жизни Москвы и внесли вклад в создание «московского текста».

Для филологов, студентов, магистров, аспирантов, преподавателей вузов и школ.

Ответственность за достоверность изложенных фактов, аутентичность цитат, правописание и стиль, правильность оформления библиографии, соблюдение закона об авторском и смежном праве несут авторы включенных

в настоящий сборник статей.

ГБОУ ВПО МГПУ, 2012

3

ПРЕДИСЛОВИЕ

Статьи сборника «Московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей» могут использоваться в преподавании спецкурса, включенного в магистерскую программу «Филология (литература)».

Цель курса — создание представлений о «московском тексте» в русской литературе, о роли Москвы в судьбах писателей, о месте Москвы в их творческом сознании.

Задачи:

–анализролиМосквывтворческихбиографияхпоэтовипрозаиков ХIХ и ХХ веков;

–анализ произведений писателей, в которых созданы образы Москвы и москвичей;

–расширениеиуглублениезнанийолитературнойитеатральной жизни Москвы на материале художественных произведений;

–обращение к литературному краеведению, использование материалов московских музеев Горького, Есенина, Маяковского, Пастернака, Булгакова для углубления представлений о писателях, судьбы которых связаны с Москвой.

–формирование представлений о важных событиях истории Москвы ХIХ и ХХ веков, получивших отражение в произведениях русских писателей.

Изучение литературной и общественной жизни Москвы дает возможность рассмотреть произведения талантливых писателей

вновом аспекте, раскрыть ранее недоступные стороны их содержания; позволяет выяснить характер участия поэтов и прозаиков

влитературной и культурной жизни Москвы.

Анализ «московского текста» требует углубления знаний истории и культуры Москвы, предполагает обращение к произведениям живописи, кино- и фотодокументам, использование ранее недоступного мультимедийного оборудования.

Отбор произведений, созданных разными авторами, но объединенных в «московский текст», предполагает их новое прочтение в контексте проблемно-тематического и образного единства,

4

которое несет в себе московский или столичный миф, определяя мифопоэтический характер осмысления образа Москвы.

Подход к литературным произведениям, объединенным московской темой и движением ключевых образов и мотивов, как целостному метатексту, открывает новые возможности интерпретации известных художественных произведений; определяет новый взгляд на творческие биографии писателей.

Содержание спецкурса обусловлено его взаимодействием с изучением истории России советского и постсоветского периодов. Предлагаемая дисциплина учитывает возрастающий интерес к образу Москвы в театре, кино, живописи, архитектуре, музыке. Она требует обращения литературного образования к решению задач повышения общей культуры магистрантов, предполагая усиление культурологического подхода к литературе в контексте истории театра, кино, архитектуры, живописи и музыки.

Рекомендуемая литература к спецкурсу:

1.Москваи«московскийтекст»врусскойлитературеифольклоре / Под ред. Н.М. Малыгиной, И.А. Беляевой. – М.: МГПУ, 2004.

2.Москва и «московский текст» в русской литературе ХХ века / Под ред. Н.М. Малыгиной. – Вып. 2. – М.: МГПУ, 2005.

3.Там же. – Вып. 3. – М.: МГПУ, 2007.

4.Там же. – Вып. 4. – М.: МГПУ, 2007.

5.Там же. – Вып. 5. – М.: МГПУ, 2010.

6.История русской литературы ХХ века: учеб. пособие: В 4-х кн. – Кн. 1. 1910–1930-е годы / Под ред. Л.Ф. Алексеевой. – М.: Высшая школа, 2005.

7.Русские поэты ХХ века: избранные имена: учеб. пособие / Под ред. Н.М. Малыгиной. – М.: Наука; Флинта. 2006.

8.Малыгина Н.М. Андрей Платонов: поэтика «возвраще-

ния». – М.: ТЕИС, 2005.

9.Флейшман Л. Борис Пастернак в двадцатые годы. – СПб.: Академический проект, 2003.

10.Флейшман Л. Борис Пастернак и литературное движение 1930-х годов. – СПб.: Академический проект, 2005.

5

11.Лекманов О. Жизнь Осипа Мандельштама. Документальное повествование. – СПб, 2003.

12.Шенталинский В. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. – М.: Парус, 1995.

13.Клинг О.А. Влияние символизма на постсимволистскую поэзию в России 1910-х годов. – М.: Дом-музей Марины Цветае-

вой, 2010.

Н.М. Малыгина

6

В.В. Калмыкова

ТИПОЛОГИЯ И БЫТОВАНИЕ «МОСКОВСКОГО ЧУДАКА» В ТВОРЧЕСТВЕ ПИСАТЕЛЕЙ XIX–XX вв.

«Московский чудак» — понятие, неразрывно связанное с «московским текстом». Следует сразу отметить, что аналогичного устойчивого словосочетания «петербургский чудак» в культуре нет и быть не может, хотя чудаки и оригиналы в дореволюционной российскойстолице,конечно,живали,очемсуществуютупоминанияв художественной и мемуарной литературе. Их чудачества подробно описанытемижеавторами,которыеписалииочудакахмосковских. Новкачествесоставляющейпетербургскойкультурыи«петербургского текста» они не рассматриваются. Более того, если «московский чудак» становится одним из концептов «московского текста», то в «петербургском тексте» мы наблюдаем совершенно другие активные концепты — это «чиновный человек» (не важно, какой чин он имеет), ремесленник, интеллигент (оба типа являются общими для обеих «столичных» семиотических систем) и др.

Интересно, что и сами петербуржцы, в отличие от москвичей, ощущают своих чудаков как нечто чуждое городу, неорганичное в нем. Яркий пример тому — стихотворение О. Э. Мандельштама «Петербургские строфы» (1913, 1937). Здесь описание города, даже включающее приметы обыденной жизни («И правовед опять садится в сани, // Широким жестом запахнув шинель»), все же содержит в основном приметы, характеризующие Петербург как город державный: «Чудовищна, как броненосец в доке, — // Россия отдыхает тяжело. // А над Невой — посольства полумира, // Адмиралтейство, солнце, тишина! // И государства жесткая порфира, // Как власяница грубая, бедна». Правда, все это отчасти воспринимается как некий стереотип восприятия, давящий на сознание петербургских жителей («Тяжка обуза северного сноба — //Онегинастариннаятоска»,иликакнекаясценическаядекорация («Черпали воду ялики, и чайки // Морские посещали склад пеньки, // Где, продавая сбитень или сайки, // Лишь оперные бродят

7

мужики»). Мотив театральности, «миражности» города-символа присутствует и в других произведениях Мандельштама, в частности, в «Валкириях» (1913–1914): «Летают Валкирии, поют смычки — // Громоздкая опера к концу идет. // С тяжелыми шубами гайдуки // На мраморных лестницах ждут господ. // Уж занавес наглухо упасть готов, // Еще рукоплещет в райке глупец, // Извозчики пляшут вокруг костров... // “Карету такого-то!” — Разъезд. Конец». А «Петербургские строфы» заканчиваются ироничным упоминанием другого Евгения, героя «Медного всадника», чудесным образом выжившего в катаклизме, но недовольного державной столицей: «Летит в туман моторов вереница; // Самолюбивый, скромный пешеход — // Чудак Евгений — бедности стыдится, // Бензин вдыхает и судьбу клянет!». Такой «чудак» городу не нужен, чужероден в нем, всем своим обликом и устремлениями он противоречит городскому ландшафту.

Причину такой семиотической асимметрии, при симметрии денотативной, можно объяснить, обратившись к авторскому вступлению к книге М. И. Пыляева «Замечательные чудаки и оригиналы», вышедшей в 1898 году.

Пыляев пишет: «В обыкновенной жизни чудак есть человек, отличающийся не характером, не нравом, не понятиями, а странностью своих личных привычек, образа жизни, прихотями, наружным видом и пр. Он одевается, он ест и пьет, он ходит не так как другие; он не характер, а исключение. Замечательно, что в простом сословии, близком к природе, редко встречаются чудаки; там все растут, воспитываются, чувствуют, мыслят и действуют, как внушила им природа или пример других; но с образованием начинаются причуды, и чем оно выше у народа, тем чаще и разнообразнее являются чудаки.

В старину, даже не более пятидесяти лет тому назад, было гораздо более людей странных, с резкими особенностями, оригиналов и чудаков всякого рода, чем теперь. Такое явление понятно: причудливость есть следствие произвольности в жизни, и чем более произвольность господствует в нестройном еще обществе, тем более она порождает личных аномалий» [3: с. 5–6].

8

Таким образом, для существования чудака необходимо два условия: во-первых, достаточно высокий культурный уровень развития народа (и, добавим, общества), во-вторых — «произволь-

ность в жизни», т.е. низкая степень социальной структурированности, при которой стратификация находится в начальной ста-

дии. В Петербурге идея регулярности предшествовала и собственно городу, и городу как «тексту»1. В Москве регламенту противопоставлен «особый отпечаток», отменяющий саму возможность унификации. У «московского чудака» он еще более заметен, чем у типовогогорожанина,которыйблагодарясвоемуместожительству ужеотличаетсяот людей немосковских. «Лица необщее выражение» «московского чудака» — это странность над уже заданной, культурно узаконенной странностью, своего рода странность в квадрате. И она находится в теснейших взаимоотношениях с нор-

мой, оказываясь составляющей этой нормы.

Яркий пример — исторически сложившийся первый тип «московского чудака», «чудак околоцерковный» или «московский святой». Зародился он в допетровской Руси, христолюбивой и нищелюбивой.Длярусскогочеловекавсилуособенностейментальности оказалась концептуальной идея «блаженны нищие духом», породившая в нашей стране культ юродства. Юродивый — тот, через чье посредство Бог разговаривает с обыкновенными людьми, своего рода говорящий горящий куст, за которым скрывается непостижимый и невыносимый для восприятия лик Господень.

Юродивый ассоциируется с «простым сословием, близким к природе», и элемент светской «культурности» для этого типа поначалу не был обязателен. Однако характерно описание, сделанное М. А. Осоргиным в рассказе «Московский подвижник» (1935): «Вся Москва знает о великом чудотворце Иване Яковлевиче, живущем в доме умалишенных. Лет ему то ли сорок, то ли всевосемьдесят,угадатьтрудно,головалыса,налицескудныево-

1 В петербургском контексте бытует понятие, которое можно, вероятно, воспринять как своеобразную антитезу «московскому чудаку», осязаемотелесному во всех своих проявлениях, — имеется в виду «петербургский мираж», в котором нередко пребывает человек, лишившийся рассудка.

9

лосья бриты, а то и просто не растут, само лицо сально и грязно, глаза полусонны, нос сплюснут. Иван Яковлевич не моется и все, что потребно, делает в постели. Ест все, вплоть до щей, руками, а руки вытирает о рубашку и простыню. Случается, что встает и сидит в кресле, и тогда делается говорливым. Что он говорит — разобрать легко, а понять дано не всякому. Скажет, например: “Более гораздо квадратных лет ради Бога с его народами тружусь у печки на двух квадратных саженях”, — что это значит и к чему сказано? Слова мудры, а постигнет далеко не всяк!» [2: с. 113]. Интересно, что Иван Яковлевич Корейша, описанный Осоргиным, это поздняя версия «московского святого», и в нем начало святости соединяется с культурным, что видно по его речи (ср. с речью Сатина из драмы М. Горького «На дне»). О Корейше писал также Иван Гаврилович Прыжов.

До поры до времени юродивый, «московский святой», исчерпывал номенклатуру «московских чудаков». Но и его хватало для осознания существа явления: «московский чудак» — это Другой, иной, непохожий, он нужен «обычному человеку» для осознания и собственных особенностей, и той меры «инакости», без кото-

рой невозможен особый московский отпечаток. Юродивый, этот Другой и по отношению к обывателю, и к Церкви, от московской жизни неотделим.

В течение XIX века сформировался следующий тип, структурно близкий к первому, хотя противоположный ему идеологически — волшебник и астролог: «В Москве, в тридцатых годах, проживал восточный человек не то армянин, не то перекрещенный персиянин, по имени Давьяк, по профессии колдун, предсказатель и алхимик. В его квартире можно было найти все атрибуты средневекового волшебника и астролога. У него в полумрачной комнате, с очагом в середине, сидела на печке сова, был и ручной ворон, черный кот и другие аксессуары колдунов и ведьм» [3: с. 73]. К этому типу примыкают приверженцы колдунов, порой принадлежащие к масонству, а также жертвы разного рода гадателей и гадалок. О такой оригинальной личности, «которая, где бы ни появлялась, сейчас же засыпала» [3: с. 95], поскольку это-

10